Красное и черное

Вскользь брошенные слова, случайные встречи превращаются в глазах наделённого воображением человека, если только в его сердце теплится хоть маленький огонёк, в неопровержимые доказательства. Шиллер

– Я здесь благодаря своему имени. Но в ваших салонах ненавидят мысль. От неё требуется, чтобы она не возвышалась над уровнем куплетной шуточки из водевиля – тогда её одобряют. Но если остроты мыслящего человека метки и оригинальны, вы называете его циником.

Эта занятная дама представляет собой горельефное изображение женщины её круга, тип такой женщины.

Итак, – думал Жюльен, прислушиваясь к смеху на лестнице, – сегодня мне довелось увидеть человека, занимающего совершенно иное положение, чем я! У меня нет даже двадцати луидоров годовой ренты, а я встретился с человеком, который получает двадцать луидоров в час, и все над ним смеются… Такая встреча исцеляет от зависти.

…хорошая книга - для меня событие.

В конце концов я вовсе не так уж безумна, что влюбилась в него.

Мы боимся утомить читателя рассказом о тысяче злоключений нашего героя.

Итак, красноречие Жюльена было вменено ему в новое преступление.

Мы обходим молчанием множество мелких приключений с Жюльеном, которые могли бы делать его смешным, если бы только он был достоин смеха. Безумная чувствительность заставляла его совершать тысячи неловкостей.

Он решил, что ему следует подкрепиться в своем ханжестве и для этого неплохо было бы зайти в церковь.

В эту неповторимую минуту он был верующим

-Сударь, - сообщал ему всякий раз тюремщик,- он стоит на коленях прямо в грязи, молится во весь голос и читает литании о спасении вашей души...
"Экий подлец!" - подумал Жюльен.

В этот скучающий вектак была сильна потребность удовольствий, что в дни обедов, как только маркиз покидал гостиную, все тотчас разбегались. В разговоре допускались все темы, кроме насмешек над богом, над духовенством, королем, высшими сановниками; точно так же нельзя было хвалить оппозиционные журналы, Вольтера, Руссо.

Нет на свете такой подлости, на которую бы не толкнул нас страх. До какой бы нелепости мы ни дошли от страха, она уже заранее оправдана.

Все первые сорок писем предназначались только для того, чтобы испросить прощения за дерзость ей писать.

"...Ну нет, не такой уж я дурак, - всяк за себя в этой пустыне эгоизма, именуемой жизнь".

Чего ей было желать? Все у нее было: богатство, знатность, происхождение, ум, красота, - всем этим, как уверяли ее окружающие и как она сама знала, ее щедро наделила воля случая.

Вечно наедине со своим воображением, полный недоверия ко всему окружающему, он был далек от всего, что могло хоть сколько-нибудь просветить его на этот счет.