Сначала показалось, что из названия можно смело убрать слово «писатель», ибо самоубиваются в книге не только творцы, а все подряд. Это добросовестное исследование (не роман) на мрачную тему, прочитанное летом, под ярким солнцем, оказалось совсем не мрачным, а именно добросовестным трудом дотошного ученого. Много исторических фактов, широкий охват темы. Но постепенно нарисовался и «писатель»!
У каждого автора (почти) наступает момент, когда он берется за тему писательства и либо делает творцом очередного главного героя, либо пишет напрямую учебник или советы молодым коллегам, либо ограничивается эссе с размышлениями. В крайнем случае излагает, как сам начал писать. У Акунина размышления о писательстве и писателях запрятаны в этой книге, как изюм в булке. Вот что получается, если немного наковырять.
«Творчество — профессия опасная и заниматься ею могут только люди, у которых изначально не все в порядке с инстинктом самосохранения. Мир художника анормален, патологичен. Творческие профессии вредны для здоровья».
«Что здесь отправной пункт, а что следствие — бог весть. То ли творческий дар становится порождением психической аномалии, причудливым цветком, расцветшим на патологической почве; то ли безумие обращается расплатой за чрезмерную творческую вибрацию души».
«Всякий человек обладает неким запасом психической и нервной прочности. Персональные чаши терпения весьма разнятся по своей емкости — от бездонной бочки до напёрстка. У творческой личности этот сосуд совсем мал. Каждая падающая в него капля — не мелочь, а событие, обретающее значение символа. Когда несчастья или даже просто неприятности сыпятся сплошной капелью, писатель слышит в этом дробном речитативе зловещий рокот судьбы».
«Интеллигенция» и «народ» (оставим кавычки, чтобы обозначить авторское недовольство этими некорректными определениями) традиционно находились в ситуации неразделенной любви первой ко второму, что, в общем, естественно: душа может любить тело, к которому приписана, но телу на душу наплевать».
«С Богом у художника — каким бы религиозным он ни был – отношения тоже небезмятежны. Все дело в том, что у творческого человека проблема со смирением — оно несовместима с избранной им профессией. А без смирения какая уж богоугодность? Творческий человек может весь лоб себе расколотить о каменные плиты церковного пола, но все равно в глубине души останется еретиком, вечно сомневающимся в существовании Бога или, по крайней мере, в правильности Его законов и действий».
«Из всех людей искусства писатель особенно уязвим. Над ним всегда висит подозрение в шарлатанстве — если не со стороны читателей, то в собственных глазах. Художник умеет рисовать, скульптор умеет ваять, композитор тоже, слава Богу, консерваторию заканчивал — их профессионализм очевиден. А писатель владеет только словом, только знает буквы. Как и все остальные. В периоды депрессии писатель чувствует себя самозванцем, вжимает голову в плечи, боясь услышать торжествующее: «А король-то голый». Король и сам не уверен, что он одет. Отсюда уже упоминавшаяся болезненная чувствительность к критике».
«Опаснее всего то, что магическая сила художника зависит не от него самого, а от некоей внешней силы, перед которой он беззащитен. Не столь важно, как он эту силу называет — Богом, Демоном, Музой или Вдохновением. Когда она есть, творческий человек чувствует себя неуязвимым и всемогущим, ему кажется, что он небожитель и пребудет таким всегда. К несчастным собратьям но цеху, разуверившимся в себе и наложившим на себя руки, в такие минуты художник относится свысока».
77 понравилось
