Нате!

Я раньше думал —
книги делаются так:
пришел поэт,
легко разжал уста,
и сразу вдохновенный простак —
пожалуйста!
А оказывается —
прежде чем начнет петься,
долго ходят, размозолев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения.

Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую их пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел :
люби!

Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Детка!
Не бойся,
что у меня на шее воловьей
потноживотые женщины мокрой горою сидят,—
это сквозь жизнь я тащу
миллионы огромных чистых любовей
и миллион миллионов маленьких грязных любят.

я с сердцем ни разу до мая не дожили,
а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.

Но поздно.
Морщинами множится кожица.
Любовь поцветёт,
поцветёт —
и скукожится.

Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

«Вселенная спит,

положив на лапу

с клещами звезд огромное ухо.»

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы -
пить и пить стихи.

У него пожар сердца.