Цитаты из книги Гость из будущего

Что такое любовь? Если рассуждать бесстрастно, любовь - это фикция, офкус пересечения различных чувств: нежности и ненависти, отчаяния и надежды, жажды обладания и жажды быть обладаемым, боли и наслаждения, радости и печали. В трансцендентальном же смысле - автономная, самодостаточная реальность, едва ли не единственное состояние, в котором человек способен пребывать целиком, без остатка, как в рождении или смерти. Эротические компоненты, в том числе и само соитие, воплощают лишь тягу к состоянию исключительности - именно воплощают, то есть рализуют физически, телесно, "во плоти", - к состоянию, в котором влюбленные ощущают себя антиполюсом окружающего мира. Но любовь, даже так называемая безответная любовь, в любом случае есть отношение к другому, постоянные попытки перешагнуть грань между собой и другой личностью...

Кроме того, от Людмилы Карачкиной я узнал нечто любопытное. На астронома она училась в Ростовском государственном университете, ректор которого был влюблен в поэзию и в звезды. Звали его Юрий Андреевич Жданов, и был он не кем иным, как сыном партинквизитора. В молодости он несколько лет состоял в династическом браке с дочерью Сталина, Светланой, а после развода навсегда отошел от жизни Кремля. Кафедру астрономии Ростовского университета он выбрал себе сам.

Что касается трудностей, связанных с присвоением астероиду имени Ахматовой, то Людмила Карачкина говорит о них очень сдержанно. «Плохое вспоминать не очень хочется, — пишет она. — Долго не было ясности, удастся ли провести наименование. Уступая требованиям эпохи, мы пытались добиться своего, пользуясь такими выражениями, как „советская русская поэтесса“». Наконец малую планету № 3067 внесли в «Minor Planet Circulars» под именем «Akhmatova». Произошло это через шесть лет после того, как была выведена ее траектория и прочие характеристики. Обоснование звучало так: «Named in honour of Anna Andreevna Akhmatova (1889–1966), Outstanding Poetess, awarded an honorary doctorate by the University of Oxford».

Для двух русских женщин уже в начале 80-х годов стало проблемой бессмертие Ахматовой; точнее, вопрос о том, как продемонстрировать это бессмертие живым. Людмила Карачкина и Людмила Журавлева работали в крымском Институте астрофизики. Поэтому они знали, что астрономы имеют право давать имена открытым ими небесным телам, и назвали одну из малых планет именем великой поэтессы.

Астероид № 3067 впервые обнаружили в 1938 году в Финляндии; в 1962 году он появился и в поле зрения Бруклинской обсерватории. В обоих случаях речь шла о разовых наблюдениях, имеющих очень малое научное значение. В 1972-м, 1977-м и 1980 году малую планету наблюдали из обсерватории (неподалеку от поселка Научный на Крымском полуострове), но траекторию ее не смогли уточнить. Лишь в период между 14 октября и 9 ноября 1982 года двум астрономам удалось узнать ее поближе. Японцы Фурута и Накано, известные расчетами траекторий звезд, суммировали результаты прежних наблюдений.

Небесное тело это имеет почти круглую форму. Диаметр его — 9 км, среднее удаление от Солнца — 336 млн. км, минимальное расстояние от Земли — 141 млн. км. Следующее противостояние ожидается 1 марта 1996 года: астероид будет тогда находиться в созвездии Льва и иметь 15-й класс видимого размера, то есть будет не слишком значительным.

Причины искажения Надеждой Мандельштам образа Ахматовой следует, видимо, искать в каких-то не проясненных до конца конфликтах между двумя женщинами. Но, вполне возможно, это связано и с тем фактом, что литературная реабилитация Осипа Мандельштама шла гораздо менее успешно, чем реабилитация Ахматовой. Для женщины, которая всю свою жизнь посвятила поставленному вне закона, потом убитому и после этого десятилетиями замалчиваемому поэту, такая ситуация в конце концов должна была стать невыносимой. Ведь речь шла о смысле ее жизни. Если бы Осип Мандельштам удостоился, пускай посмертно, такого же или похожего прославления, какого удостоилась Ахматова, то Надежда Мандельштам могла бы чувствовать себя вдовой короля — короля с трагической судьбой. Но ничего подобного не произошло, и она — с ее точки зрения — осталась всего лишь придворной дамой (причем даже далеко не первой) королевы с трагической судьбой. Надежда Мандельштам ошибалась в одном: хотя Ахматова действительно достигла более высокой ступени общественного признания, чем Осип Мандельштам, это вовсе не означало адекватного восстановления ее истинного поэтического ранга.

У вечно «бездомной» Ахматовой семейная идиллия большого восторга не вызвала, и с леди Берлин, вне всяких сомнений, восхитительной, она беседовала, надо думать, весьма холодно и формально. Возможно, замечание насчет «золоченой клетки» предназначено было для леди Берлин; не исключено также, что Ахматова просто не пожелала ее замечать. «Золотая клетка» интересна в другом плане. Одно из последних стихотворений Ахматовой, четверостишие, датированное 5 августа 1965 года, помещает этот мотив в необычный контекст:

Не в таинственную беседку

Поведет этот пламенный мост:

Одного в золоченую клетку,

А другую на красный помост.

«Пламенный мост» — символ двух путей, которые могут вести к славе. Того, кто ступает на один путь, запирают в клетку достигнутого ранга и положения; пускай эта клетка — золотая, но она все-таки клетка. Выбравшего «другой» путь — просто убивают. Русский текст уже посредством грамматических форм показывает, что первым путем идет мужчина, вторым — женщина. Судьба, соединившая их, исполнилась, и потому их пути безвозвратно расходятся.

Кроме того, поэзия Ахматовой — прекрасное, высокое, но отнюдь не легкое чтение. Главное ее произведение, «Поэма без героя», воспринимается исключительно трудно: едва ли не каждая строка здесь для своего понимания предполагает наличие той высокой культуры, которая была свойственна русской интеллигенции в первые десятилетия XX века; да и знаменитые «симпатические чернила» и «зеркальное письмо» требуют немало усилий от читателей. Существует ли реально литературное бессмертие — мы не знаем. Чтобы это узнать, не хватает главного свидетеля — бессмертного читателя. Одно лишь ясно: форма поэзии, как правило, переживает ее содержание. Что же придает жизнь совершенно неактуальной «Поэме без героя»? Не что иное, как точность образов и неподражаемая печально-торжественная музыка ахматовской строфы. Начальные же строки ее («Из года сорокового, / Как с башни, на все гляжу») передают будущим поколениям русских читателей такой же точный образ времени, как начало «Божественной комедии» Данте — итальянцам.

Земную жизнь пройдя до половины,

я очутился в сумрачном лесу,

утратив правый путь во тьме долины…

Или как начало поэмы Гейне «Германия. Зимняя сказка»:

То было мрачной порой ноября.

Хмурилось небо сурово…

К слову сказать, эти два произведения сегодня тоже невозможно читать без сносок. Однако давайте скажем честно: огромному большинству стихотворений и поэм, написанных современниками Данте, Гейне, Ахматовой, спустя уже несколько лет после их создания никакие сноски не помогут…

Когда я ночью жду ее прихода,

Жизнь, кажется, висит на волоске.

Что́ почести, что́ юность, что́ свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?» Отвечает: «Я».

«Она, — рассказывает Ганс Вернер Рихтер, — читала по-русски голосом, который напоминал о далекой грозе, причем нельзя было понять, удаляется эта гроза или только еще приближается. Ее темный, рокочущий голос не допускал высоких нот. Первое стихотворение было короткое, очень короткое. Едва она кончила, поднялась буря оваций, хотя, не считая нескольких русских, никто не понимал ни слова. <…> Все происходившее напоминало <…> новогодний прием при дворе монархини. Царица поэзии принимала поклонение дипломатического корпуса мировой литературы <…> Потом кто-то сказал, что Анна Ахматова устала, и вот она уже уходит — высокая женщина, на голову выше всех поэтов среднего роста, женщина, подобная статуе, о которую разбивалась волна времен с 1889 года и до наших дней. Видя, как величественно она шествует, я внезапно понял, почему в России время от времени правили не цари, а царицы».

Из «нобелевки», однако, к сожалению, так ничего и не вышло. Видимо, Шведскую королевскую академию напугал скандал с Пастернаком. Если посмотреть на географию последующих нобелевских решений, возникает впечатление, что высокая Академия старалась за версту обходить Россию. Итальянец Сальваторе Квазимодо получил премию в 1959 году, француз Сен-Жон Перс — в 1960-м, югослав Иво Андрич — в 1961-м, американец Джон Стейнбек — в 1962-м, грек Йоргос Сеферис — в 1963-м. Все они жили в странах, у которых не было даже общей границы с СССР. Решения, принятые в их пользу, не грозили осложнениями. Лишь Жан-Поль Сартр вызвал шум своим отказом от премии в 1964 году. Среди прочего он упрекал Нобелевский комитет в том, что тот непростительным образом обошел вниманием Михаила Шолохова.

И в следующем году Нобелевская премия была присуждена автору «Тихого Дона». Московские функционеры от культуры купались в лучах славы.

Поэтесса и шесть лет спустя была вне себя от возмущения, когда Лидия Чуковская посмела хвалить при ней Чехова. Но тем важнее кажется мне прозвучавший в телефонном разговоре скрытый совет: пускай сэр Исайя, вернувшись в Лондон, возьмет в университетской библиотеке «Палату № 6» и найдет в чеховском тексте многое из того, о чем нельзя было сказать в прослушиваемом московском телефоне.

В одном из стихотворений, написанных в 1958 году, Ахматова так утешает Берлина и себя:

Что ж, прощай. Я живу не в пустыне.

Ночь со мной и всегдашняя Русь…

Для Ахматовой Советский Союз был одним из воплощений «всегдашней Руси», — возможно, это одна из главных причин, почему она никогда не хотела эмигрировать.

Надежда Мандельштам во второй книге своих «Воспоминаний» описывает (как можно предположить, главным образом со слов Ахматовой) ту злополучную встречу со студентами, для Зощенко оказавшуюся роковой, и довольно сурово осуждает англичан: «Говорят, их снарядил Берлин, оксфордский „гость из будущего“, побывавший у Ахматовой незадолго до всей драмы. <…> Поняли ли оксфордские студенты поведение Ахматовой? <…> Милые английские мальчики, которых с детства учили говорить правду и отстаивать свои убеждения <…> Они понимают нас, как мы — китайцев».

Еще более язвительно отзывается о любопытных сыновьях Альбиона Лидия Чуковская. «Что же эти англичане — полные невежды, дураки, слепые или негодяи? Зачем им понадобилось трогать руками чужое горе? Людей унизили, избили, а они еще спрашивают: „Нравится ли вам, что вас избили? Покажите нам ваши переломанные кости!“». Лишь англичанка Аманда Хейт, автор биографии Ахматовой и человек, которому Анна Андреевна доверяла, проявляет немного больше понимания, когда, рассказывая о встрече со студентами, говорит, что Ахматовой на сей раз грозила бедой «не вполне уместная доброжелательность группы иностранцев, не имевших представления о ситуации „изнутри“».

В соответствии с доброжелательными предупреждениями Пастернака, телефонный разговор Ахматовой и Берлина был выдержан в настолько лояльном тоне, что даже строгие уши Лубянки не смогли найти в нем ничего предосудительного. Поэтесса с иронией отозвалась о своих переводах с корейского, намекнула на трудности, связанные с ее осуждением десять лет тому назад, когда некоторые друзья отвернулись от нее, другие же сохранили ей верность. Она пыталась выдержать бесстрастный, холодный тон. Единственная фраза выделяется из всего сказанного ею, да и эту фразу мы знаем лишь в изложении сэра Исайи Берлина: «Она перечитала Чехова <…> и сказала, что <…> в „Палате № 6“ ее и многих других положение он описывает точно».

Творчество Чехова было одной из важных тем их ночного разговора в ноябре 1945 года в Фонтанном доме. Тогда Ахматова сделала одно из своих оригинальных и несправедливо обобщающих замечаний. Она, читаем мы у Берлина, «совершенно не разделяла общее мнение о гениальности Чехова. Она находила чеховский мир всегда одинаково серым, запыленным и унылым, царством тумана, где никогда не светит солнце и не блещут мечи, где люди, несчастные человеческие создания, бессильны и беспомощны. Она называла этот мир пародией на жизнь».

Если у Чехова и есть произведение, к которому со зловещей точностью подходили бы упреки Ахматовой, то это именно «Палата № 6». Действие рассказа, написанного в 1892 году, разворачивается во «флигеле», в психиатрическом отделении больницы провинциального русского городка. Пациенты десятилетиями прозябают там, без всякой надежды на изменение своей судьбы, в атмосфере полного равнодушия со стороны общества и врачей, под надзором садиста-санитара Никиты, который время от времени, с причиной или без причины, колотит их.

Черную и прочную разлуку

Я несу с тобою наравне.

Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку,

Обещай опять прийти во сне.

Мне с тобою как горе с горою…

Мне с тобой на свете встречи нет.

Только ты полночною порою

Через звезды мне прислал привет.

Безнадежность эта носит странный, двойственный характер: Ахматова связывает ее исключительно с земным миром, в то время как любая форма будущего свидания переносится в другие виды реальности (звезды, радуга, Адажио). К тому же она не допускает сомнений во взаимности отношений. Кроме того, любимый мужчина существует для нее практически столь же реально, как при первом своем появлении:

И время прочь, и пространство прочь,

Я все разглядела сквозь белую ночь:

И нарцисс в хрустале у тебя на столе,

И сигары синий дымок…

«Сигары синий дымок» — деталь совершенно конкретная, она появляется уже после первого посещения Берлина в торопливо набросанной строфе, вставленной курсивом в «Поэму без героя». И все последующие «белые ночи», «полуночи», «ночные разговоры», «ночные посещения» определенно вырастают из той реальной волшебной ночи, ночи с 25 на 26 ноября 1945 года. Эта ночь — источник всей той эмоциональной энергии, которую поэтесса обратила на поддержание, сохранение метафизической связи.

Однако в 1945 году в разгаре была еще работа над «Поэмой без героя». Ахматова шлифовала строчки, заменяла целые строфы, свободно комбинируя огромный материал, накопленный в памяти. Дореволюционный Петербург, который она стремилась увековечить, погружал ее в те прекрасные времена, откуда она была вырвана роковым 1921 годом. Правда, петербургским читателям-современникам знаменитый маскарад 1913 года, описанный ею в поэме, напоминал скорее пляску смерти, чем карнавал; однако для самой Ахматовой воскрешение мира ее молодости, давно канувшего в Лету, служило способом погружения в мир душевного комфорта и счастья.

Арест и казнь Гумилева совпали с другим мрачным событием: 7 августа 1921 года умер Александр Блок. Причинами его безвременной смерти стали голод, болезнь, острая тревога за судьбу России; вероятно, сыграло роль и то обстоятельство, что ему отказали в просьбе выдать паспорт для поездки в Финляндию на лечение. Ахматова потеряла сразу двух очень важных в ее жизни мужчин. От этого потрясения она так и не смогла никогда оправиться до конца. Первым следствием стал сильный спад ее «поэтической продуктивности»: с 1922 по 1935 год, за четырнадцать лет, она написала меньше, чем за один только 1921 год. Однако утверждение, будто в 20–30-х годах она «замолчала», как считали ее литературные недоброжелатели, не соответствует действительности.

Но я испытывал и ностальгию иного рода — по тем годам, когда я сам был начинающим поэтом. Не сказать, что мне так уж нравятся мои тогдашние литературные свершения: глядя сегодняшними глазами, оценить их можно лишь очень скромно. Дело в другом: я с некоторой тоской и завистью вспоминал себя, самоуверенного гимназиста, мечтавшего встать в один ряд с великими. Мне хотелось в зрелом возрасте так же упиваться стихами, так же спорить о поэзии, как это делал тот семнадцатилетний юнец, — и не ради того, чтобы выглядеть умным и культурным, а просто потому, что без поэзии невозможно было существовать.

В те годы я уже был писателем-диссидентом: это был мой, пускай несколько запоздавший, период Sturm und Drang’а. Мир моих чувств и симпатий все больше отдалял меня от Советского Союза в его официальной ипостаси. Моя политическая деятельность была связана с Венгрией и Центральной Европой, как писатель я все прочнее уходил в немецкоязычную среду. И в то же время я ощущал в душе нечто вроде угрызений совести по отношению к русской культуре, к России как к стране и вообще к русским; я словно бы что-то задолжал им. Ведь в России, в Москве, я провел лучшую часть своей молодости, узнал там немало искренних, с горячим сердцем людей. С Россией меня связывает много личных воспоминаний, я до сих пор с интересом слежу за ее историей, за ее жизнью.

Книга моя — история любви, история того, как эта любовь становится своего рода маяком, высветившим смысл бесчисленных испытаний, которые выпали на долю Ахматовой как в предыдущие, так и в последующие годы. А поскольку отношения между Ахматовой и Берлиным привлекли к себе пристальное внимание спецслужб, то история эта становится в значительной мере фокусом, в котором сосредоточились столь многие обыденные и абсурдные стороны советской действительности, в том числе — запутанный механизм взаимоотношений между властью и литературой.