Цитаты из книги Сила искусства

Деревня не поспевала за мисс Кэрингтон. На взгляд Хайсмиса, там со времени отбытия единственной жрицы Терпсихоры произошло так же мало существенных перемен, как бывает на сцене, когда предполагается, что «с тех пор прошло четыре года».

Она стала толстой, грустной, желтой и скучной. Но когда появились средства, в ней снова вспыхнуло желание воспользоваться привилегиями своего пола: сидеть за чайным столом, покупать ненужные вещи, припудрить уродливую правду жизни условностями и церемониями.

Ветер отчего дует? Оттого, что деревья качаются?

– Это почерк Франта – Джимми Валентайна. Опять взялся за свое. Посмотрите на этот секретный замок – выдернут легко, как редиска в сырую погоду.

Он отбыл почти десять месяцев из четырехлетнего срока, хотя рассчитывал просидеть не больше трех месяцев. Когда у арестованного столько друзей на воле, сколько у Джимми Валентайна, едва ли стоит даже брить ему голову.

...бандит выбирает себе сообщников куда осмотрительнее, чем разборчивая девушка – жениха.

Я смазал его гармошкой по губам. – Не можешь платить – играй, – говорю. – И играть не могу, – говорит он. – Тогда учись по-быстрому, – сказал я и дал ему нюхнуть мою пушку.

Дамы одеваться не стали. Им, голубушкам, так не терпелось посмотреть на взаправдашнего, живого железнодорожного бандита, что они, не тратя времени попусту, обмотались простынями и одеялами и, пища и трепыхаясь, поскакали с полок. Слабый пол, он всегда и любопытнее и храбрее.

Тома застрелили, когда он грабил банк в Арканзасе, Айк подорвался на более опасном дельце: его убили на танцульке в Крик-Нейшн.

Из шести правонарушителей на Западе пять – ковбои, потерявшие работу и сбившиеся с панталыку. Шестой – хулиган с Востока, который рядится бандитом и откалывает такие гнусные номера, что марает имя всех остальных. В судьбе первых пятерых виноваты колонисты и проволочные изгороди, в судьбе шестого – дурная натура.

Они ощущали на своем лице дыхание фруктовых садов, зреющих нив и теплого жилья – добрый запах дыма и влажной земли, – все, чем пытается утешить себя человек, отгораживаясь от мертвого праха, из которого он возник.

На лоне природы даже тот, кто совсем забыл о своем родстве с ней, с новой силой ощущает эту живую связь. Среди гигантских массивов, воздвигнутых древними геологическими переворотами, среди грандиозных просторов и безмерных далей все ничтожное выпадает из души человека, как выпадает из раствора осадок под действием химического реагента.

Почему мы настраиваемся торжественно и благоговейно на горных вершинах, предаемся лирическим раздумьям под тенью пышных рощ, впадаем в легкомысленное веселье и сами готовы пуститься в пляс, когда сверкающая волна разливается по отмели? Быть может, протоплазма… Но довольно! Этим вопросом занялись химики, и скоро они всю жизнь закуют в свою таблицу элементов.

– Бибб, дружище, – сказал он, медленно обводя рукой горизонт. – Ты видишь эти горы, и море, и небо, и солнце – все мое, Бибси, все мое. – Иди к себе, – сказал Бибб, – и прими восемь гран хинина. В здешнем климате человеку не годится воображать себя Рокфеллером или Джеймсом О’Нилом.

Мэррием был бледен и тупо глядел на нее, как глухонемой, который не понимает, что происходит вокруг.

По-моему, если сфинкс заговорит, то звучать это будет примерно так: «Боже мой, к обеду опять гости, а на стол подать нечего, кроме песка».

Тут какой-то гуттаперчевый индеец залезает вместе со своей дамой на большой камень – <...> – и произносит речь: на слух смахивает, будто игральные кости в стакане трясут.

Меня зовут Шейн, Патрик Шейн. И владею я этими индейскими людишками по праву победителя, а победу над ними я одержал благодаря моей отваге и единоличному превосходству. Я сюда забрел четыре года назад и одолел их своими габаритами, нравом и нахрапом. Язык их я изучил за полтора месяца, проще ничего нет: произносишь столько согласных, сколько хватает дыхания, а потом тычешь пальцем в то, что тебе требуется.

...такой у него вид удивленный, ну чисто как у младенца, которому на перемазанный патокой палец налипло перышко.