Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Том 2. Всемирно-исторические перспективы

Отрицание собственности никогда не идет от расового импульса, но, напротив, это есть доктринальный протест чисто духовного, городского, беспочвенного, отрицающего растительное начало бодрствования святых, философов и идеалистов.

Монах-анахорет, каковым является научный социалист, как бы его ни звали - Мо-цзы, Зенон или Маркс, отвергает собственность по одному и тому же основанию, люди расы ее защищают из одного и того же чувства.

Также и здесь факты и истины друг другу противостоят. «Собственность - это кража» (Прудон) - вот высказанная в наиболее материалистической форме старинная мысль: «Что пользы человеку, если он весь свет приобретет, а душе своей повредит?»

Тип западноевропейского ученого, достигший высшего развития в середине XIX в. (тогда же, когда тип священника пребывал в величайшем упадке), придал законченность и совершенство кабинету ученого, этой келье профанного монашества. Имеются у этого монашества и свои неосознаваемые обеты: бедность, исповедуемая как нелицемерное пренебрежение благо получием и имуществом и обычно связанная с добросовестным презрением к купеческим занятиям и к любому обращению научных результатов в средство заработка; целомудрие вплоть до академического целибата, в следовании которому образцом и вершиной явился Кант; послушание вплоть до принесения себя в жертву точке зрения школы. Наконец, к этому присоединяется отчуждение от мира, как профанное эхо готического бегства от него, что привело к пренебрежению почти всей общественной жизнью и всеми формами светскости: всюду недостаток муштры и через край образования.

То, что для знати еще в поздних ее побегах, для судей, помещиков и офицеров, оказывается источ ником естественной радости - от продолжения рода, от владения и чести, представляется ученому незначительным в сравнении с тем, что он обладает чистой научной совестью или, в отдалении от всей мировой суеты, продолжает чей-то метод или некое узрение.

И если сегодня ученый перестал быть чужд миру и наука, зачастую с весьма значительным пониманием, встает на службу технике и зарабатыванию денег, так это знак того, что чистый тип находится на спаде, а значит, великая эпоха восторгов по поводу рассудка, живым выражением которой он являлся, принадлежит уже прошлому.

Фундаментальное понятие всяких живых нравов - честь. Все остальное - верность, покорность, храбрость, рыцарственность, владение собой, решимость - собрано в ней.

И честь вопрос крови, а не рассудка. Здесь не раздумывают: кто раздумывает, уже бесчестен. Потерять честь - значит быть уничтоженным для жизни, времени, истории.

Честь сословия, семьи, мужчины и женщины, народа и отчизны, честь крестьянина, солдата, даже бандита: честь означает, что жизнь в данной личности чего-то стоит, что она обладает историческим рангом, выделенностью, знатностью.

Наличие чести в крови - все равно что обладание расой. Противоположность тому -  терситовские натуры, грязные душонки, чернь: «Хоть потопчи, да жизнь сохрани».

Снести оскорбление, забыть поражение, заскулить перед врагами все это говорит о жизни, сделавшейся нестоящей и излишней.

Это аристократия начала представлять нацию, в высшем смысле этого слова, в лишенном городов краю. Крестьянство, внеисторичное и «вечное», было народом до прихода культуры; в очень существенных чертах оно остается пранародом; переживет оно и форму нации.

Как и все великие культурные символы, «нация» является внутренним достоянием немногих людей. К ней надо родиться, как к искусству и философии. В ней также присутствует нечто, позволяющее различить творца, знатока и дилетанта, причем в античном полисе - точно так же, как в иудейском consensus'е или в западном народе.

Если нация поднимается в порыве, чтобы сражаться за свою свободу или честь, подъëм всегда начинает меньшинство, которое прямо-таки «воодушевляет» массы.