Машенька

«Он усматривал в октябрьском перевороте некий отчетливый конец. Охотно допуская, что со временем образуется в Советском Союзе, пройдя через первобытные фазы, известная культура, он вместе с тем утверждал, что Россия завершена и неповторима, – что ее можно взять, как прекрасную амфору, и поставить под стекло. Печной горшок, который там теперь обжигался, ничего общего с нею не имел. ... Ему нравилась ее завершенность. Она была расцвечена синевою вод и прозрачным пурпуром пушкинских стихов."

Нежен и туманен Берлин, в апреле, под вечер.

"С ума сойти, все заложено, - сказала она, - и пояснила: "Да нет, не вещи, а у меня в носу. Вещи, впрочем, тоже".

Порою она думала о том, что Россия вдруг стряхнет дурной сон, полосатый шлагбаум поднимется, и все вернутся, займут прежние свои места, — и Боже мой, как подросли деревья, как уменьшился дом, какая грусть и счастье, как пахнет земля...

И целый день он переходил из садика в садик, из кафе в кафе, и его воспоминанье непрерывно летело вперед, как апрельские облака по нежному берлинскому небу. Люди, сидевшие в кафе, полагали, что у этого человека, так пристально глядящего перед собой, должно быть какое-нибудь глубокое горе, а на улице он в рассеяньи толкал встречных, и раз быстрый автомобиль затормозил и выругался, едва его не задев.

— Вы не математик, Антон Сергеич, — суетливо продолжал Алферов. — А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался. Бывало, говорил жене: раз я математик, ты мать-и-мачеха…

У всякого человека с большим воображением бывают грёзы пророческие, - такова математика грёз.
---
От солнца волосы посветлели, лицо потемнело, - он казался негативом самого себя.

...вполне сытый чемодан...
---
...солнечной раной открылась дверь...
---
...среди цветущих реклам...
---
...быстрый бег письма...
---
...морозный металл ужалил пальцы...

Но ещё невыносимее было, когда подруга щурясь и выпуская сквозь ноздри папиросный дым, начинала ей передавать ещё не остывшие, до ужаса определенные подробности, после которых Клара видела чудовищные и стыдные сны. И последнее время она избегала Людмилу из боязни, что подруга вконец ей испортит то огромное и всегда праздничное, что зовется смазливым словом "мечта".

...эти четыре дня были быть может счастливейшей порой его
жизни. Но теперь он до конца исчерпал свое воспоминанье, до конца насытился им, и образ Машеньки остался вместе с умирающим старым поэтом там, в доме теней, который сам уже стал воспоминаньем.
И кроме этого образа, другой Машеньки нет, и быть не
может.

Тогда-то Мартын впервые понял, что человеческая жизнь идет излучинами, и что вот, первый плес пройден

«Он был богом, воссоздающим погибший мир»

«Сделка была совершена, и безымянные тени наши пущены по миру»

А по улицам, ставим широкими, как чёрные блестящие моря, в этот поздний час, когда последний кабак закрывается и русский человек, забыв о сне, без шапки, без пиджака, под старым макинтошем, как ясновидящий, вышел на улицу блуждать, - в этот поздний час, по этим широким улицам расхаживали миры друг другу неведомые, - не гуляка, не женщина, не просто прохожий - а наглухо заколоченный мир, полный чудес и преступлений.

Нету. Не курю. А пансионат грязноват, - даром что русский. У меня, знаете, большое счастье: жена из России приезжает. Четыре года - шутка ль сказать... Да-с. А теперь недолго ждать. Нынче уже воскресенье. - Тьма какая... - проговорил Ганин и хрустнул пальцами. - Интересно, который час...

Один только Подтягин заходил в эту комнату, поглаживал черную ласковую таксу, пощипывал ей уши, бородавку на седой мордочке, пытался заставить собачку подать кривую лапу и рассказывал Лидии Николаевне о своей стариковской, мучительной болезни и о том, что он уже давно, полгода, хлопочет о визе в Париж, где живет его племянница и где очень дешевы длинные хрустящие булки и красное вино

Он не знал, какой толчок извне должен произойти, чтобы дать ему силы порвать трехмесячную связь с Людмилой, так же как не знал, что именно должно случиться, чтобы он мог встать со стула

Людмила снова шепталась с Кларой - о какой-то портнихе, материи, - драма подходила к концу, и Ганину было смертельно скучно. Когда через несколько минут они пробирались к выходу, Людмила к нему прижалась, шепнула: «Позвоню тебе завтра в два, миленький...

Второе окно, в правой стене, выходит на зеленоватую косую крышу: спальня во втором этаже, а это - крыша одноэтажного крыла, где людская и кухня. Окна запираются на ночь белыми створчатыми ставнями.