Сидеть здесь вы можете, но завтрака не получите. Зато часа через два получите ужин.

Машешь губкой, напрягаешься, а я ничего не чувствую. Когда я говорила, чтобы ты не тер до крови, я вовсе не собиралась стоять тут и простужаться. Дождешься, что я выпрыгну из ванны и убегу, ты мой характер знаешь!

Теперь я вовсе чувствую, что ты меня моешь. Где у тебя губка? Ну, давай же! Если б я только могла нагнуться, если б могла шевелиться! Я бы тебе показала, как надо мыть.

Ты делаешь мне больно! Уходи! Лучше я сама вымоюсь, зато не буду страдать! Вот опять я не могу поднять руки. В глазах чернеет — так ты меня сжимаешь. На спине, должно быть, сплошные синяки. Но разве ты мне об этом скажешь?!

Знаешь, пока ты был в униформе, ты и вправду выглядел еще мало-мальски представительно, но эта одежонка действительно годится только для Европы!

Если б не твоя наглость и невоспитанность, если б ты не лгал, не мошенничал, не пьянствовал и не воровал, я, может, и пристроил бы тебя к такому окошку, ведь здесь дуракам самое место.

Ты обязан кланяться мне каждый раз, без исключения; все время, пока ты со мной разговариваешь, ты обязан держать головной убор в руках; и называть меня обязан «господин старший портье».

Каждый, кто проходит мимо стойки портье, должен мне поклониться. К остальным портье можешь относиться как угодно, но я требую поклона.

Скоро Карл выучился и быстрым глубоким поклонам, которых ждут от лифтеров, и чаевые он тоже ловил на лету. Монеты исчезали в его жилетном кармане, и по выражению его лица никто бы не догадался, щедрые они или скудные.

Карла очень устраивало то, что лифт, который он обслуживал, предназначался только для самых верхних этажей, ведь это избавляло его от общения с богатыми и требовательными постояльцами.

Может, хотите, к примеру, стать лифтером? Только скажите, и место ваше.

Кроме того, вас не должна смущать моя шикарная одежда, я совершенно нищ и без всяких перспектив.

В конце концов он сказал себе, что в Нью-Йорк ему вовсе не обязательно, там его никто не ждет — не ждет совершенно определенно. И потому он зашагал куда глаза глядят.

В Гамбурге ваш Буттербаум, возможно,  и стерег бы чемодан: здесь же, вероятнее всего, обоих и след простыл.

«Невозможно защититься, если тебя во всем подозревают», — подумал Карл.

Где бы ему пришлось обитать, ступи он на землю этой страны ничтожным бедным иммигрантом? (...); пожалуй, только счастливцам выпадает здесь наслаждаться счастьем в окружении столь же беспечных собратьев.

«Если в Америке можно похищать чемоданы, то и солгать иногда тоже не грех», — подумал он в свое оправдание.

Бесконечное движение, беспокойство неугомонной стихии передавались маленьким человечкам и плодам их труда!

И все призывало к быстроте, к ясности, к совершенно четкому исполнению обязанностей...

Все нахалы и неслухи становятся тише воды ниже травы как раз тогда, когда им от этого самый вред.