Невыносимая легкость бытия

Но что такое предательство? Предательство - это желание нарушить строй. Предательство - это значит нарушить строй и идти в неведомое.

Воспитанные на мифологии Ветхого Завета, мы могли бы сказать, что идиллия есть образ, который сохранился в нас как воспоминание о Рае:
Жизнь в Раю не походила на бег по прямой, что ведет нас в неведомое, она не была приключением. Она двигалась по кругу среди знакомых вещей. Ее однообразие было не скукой, а счастьем.
Покуда человек жил в деревне, на природе, окруженный домашними животными, в объятиях времен года и их повторения, с ним постоянно оставался хотя бы отблеск этой райской идиллии.

Несомненно одно: противоположность “тяжесть — легкость” есть самая загадочная и самая многозначительная из всех противоположностей.

Наслаждение без счастья - не наслаждение.

Если возбуждение — механизм, которым забавлялся наш Создатель, то любовь, напротив, принадлежит только нам, с ее помощью мы ускользаем от Создателя. Любовь — это наша свобода. Любовь лежит по ту сторону «Es muss sein!».

Да, только мужнины похороны для жены ее истинная свадьба; завершение жизненного пути; награда за все страдания.

поистине серьезными вопросами бывают лишь те, которые может сформулировать и ребенок.

Культура растворяется в несметном множестве продукции, в лавине букв, в безумии количества

Зори гибели озаряют очарованием ностальгии все кругом; даже гильотину.

Ближайшим было Монпарнасское кладбище. Оно всё состояло из хрупких домишек — миниатюрных часовенок, возведенных над каждой могилой. Сабина понять не могла, почему мертвым хочется иметь над собой эту имитацию дворцов. Кладбище, по сути, было тщеславием, обращенным в камень. Вместо того чтобы после смерти стать разумнее, его обитатели оказывались еще более безрассудными, чем при жизни.

...на небе стояла луна, лампа, забытая в комнате мёртвых.

И, напротив, абсолютное отсутствие бремени ведет к тому, что человек делается легче воздуха, взмывает ввысь, удаляется от земли, от земного бытия, становится полуреальным, и его движения столь же свободны, сколь и бессмысленны

Герои моего романа – мои собственные возможности, которым не дано было осуществиться. Поэтому я всех их люблю в равной мере и все они в равной мере меня ужасают; каждый из них преступил границу, которую я сам лишь обходил. Именно эта преступаемая граница (граница, за которой кончается мое «я») меня и притягивает. Только за ней начинается таинство, о котором вопрошает роман.

То, что отличает человека учившегося от самоучки, измеряется не знаниями, а иной степенью жизнеспособности и самосознания. Вдохновение, с каким Тереза окунулась в пражскую жизнь, было одновременно неистовым и зыбким. Она словно ждала, что в один прекрасный день кто-то скажет ей: «Тебе здесь не место! Вернись, откуда пришла!»

К трусу питают тайную любовь: без него мужество стало бы обычным и напрасным усилием, каким уже никто не восхищался бы.

Лишь случайность может предстать перед нами, как послание. Все, что происходит по необходимости, что ожидаемо, что повторяется всякий день, то немо.

Не каждая женщина достойна называться женщиной.