Нарушенные завещания

Есть книги, которые не читают залпом.  «Нарушенные завещания» Милана Кундеры - одна из них, именно такая.

Эта серия эссе, размышлений о литературе, памяти, авторах и авторстве, творцах, - унесла меня на волнах какого-то дзена и скрасила несколько приятных зимних вечеров.  Кундера пишет без надрыва или крика, без эпатажа, не поучающе, а с каким-то вселенским покоем, даже местами с грустью человека, который слишком хорошо знает, что значит быть неправильно понятым.

Чтобы понять Нарушенные завещания, важен контекст. Они писались совсем недавно, в 93-м, когда Кундера уже давно был писателем в изгнании, человеком, пережившим разрыв с родиной, языком, привычным культурным полем. Чех по происхождению, он писал на чешском, а позже перешёл на французский, сознательно дистанцируясь от интерпретаций, переводов и чужих трактовок своих книг. В «Нарушенных завещаниях» это чувствуется почти физически: тема утраты авторского голоса проходит через весь текст тонкой, но очень прочной нитью.

Кундера размышляет о Кафке, Музиле, Яначеке, Бродском, о переводах, которые искажают смысл (или додают новый?), о биографиях, превращающих писателя в какой-то сборник анекдотов или клише, о читателях, которые ищут в тексте не сам текст, а подтверждение собственных идей. Он говорит о том, что литература - это не исповедь и не документ эпохи, это просто другой независящий от нас с вами мир, со своими законами и правом на неприкосновенность, это душа создателя, автора, в которую он нас пускает.

Эта книга по-доброму меланхолична, но эта меланхолия не давит. Она тихая, прозрачная, даже в какой-то степени уютная. Это печаль не о прошлом, а о хрупкости бытия (кстати, его Невыносимая легкость бытия мне понравилась не так сильно). О том, как легко сложное превратить во что-то попроще, глубокое - во что-то поближе и поудобнее,  живое - в слово.

При этом Нарушенные завещания читаются довольно бодро, тут все так же есть авторская ирония и очень чувствуется внутренняя свобода человека, который многое потерял, но много и обрел. Кундера не ностальгирует, он скорее фиксирует и понимает: время всё равно всё исказит, но это не повод молчать.

Это книга для тех, кто любит литературу не за сюжеты, а за возможность задуматься о чем-то серьезном, за полет мысли. Для тех, кто не боится пауз, вопросов без ответов и ощущения, что после того, как вы перевернете последнюю страницу, вам захочется немного помолчать и погрузиться в себя.

«И какой-нибудь гениальный критик однажды покажет нам, насколько Кафка — писатель комический, насколько чувство смешного, весьма родственное тому, которым обладали Стерн и Беккет, наполняет все его творчество».
Гай Давенпорт

Милан Кундера, быть может, и не утверждает категорично, что Кафка- писатель юмористический, но настаивает: «Кафка не страдал за нас! Он развлекался за нас!» Доказательством чему служат комические эпизоды, то и дело встречающиеся в произведениях Кафки. Интересное наблюдение. По крайней мере, оригинальное. Именно с рассказа о проникновении юмора в серьёзную литературу и начинается эссе Кундеры. Далее следуют размышления об искусстве романа, о музыке эпохи модернизма и сложностях её восприятия, и небольшое исследование, посвящённое проблемам интерпретаций произведений искусств, с примерами. По мнению Кундеры, неточные переводы, «отвлечённая» литературная критика (в особенности выполненная по «методу Сент-Бёва»), искажение композиторского замысла при исполнении музыкальных произведений – всё это и есть случаи нарушения авторских завещаний. Нарушения, совершённые зачастую с благими намерениями: желанием понять и объяснить, привлечь внимание, сделать произведение доступным для широкой публики и т.п. Но иногда автор сам прямо и недвусмысленно объясняет, как нужно понимать его творение. И что с ним можно делать, а чего – нельзя. Например, нельзя читать.

«Но, как известно, на завещания плюют», - грустно замечает Милан Кундера. Интересная деталь: в финале эссе Кундера расскажет, как бы он поступил на месте Макса Брода. Но сначала речь пойдёт об интерпретациях, выносящих смертный приговор произведениям искусства.

Увы, нарушение авторского замысла при критическом анализе художественных произведений неизбежно, поскольку любая интерпретация несёт на себе «отпечаток» личности интерпретатора. Кстати, и эссе Кундеры не исключение. Так, в главе «Навязывание чувства вины» Кундера анализирует странную реакцию героя «Процесса» на обвинение («не совершив ничего плохого (или не зная, что плохого он совершил), К. тотчас начинает вести себя так, словно он виновен. Он чувствует себя виновным. Его сделали виновным. Ему навязали ощущение вины») и объясняет его поведение с точки зрения собственного опыта, а именно того «ощущения», которое возникает у члена тоталитарного общества, - необъяснимой уверенности, что «наказания без вины не бывает», и если за тобой пришли, значит, ты виновен.

Другое распространённое нарушение авторского замысла – это перевод. На примере одной фразы из романа «Замок» и трёх вариантов её перевода на французский язык, Кундера наглядно показывает, как меняется оригинальный текст по прихоти переводчиков. Желание улучшить авторский стиль, придать тексту благозвучность, исправить воображаемые ошибки – всё это понятно. Но откуда эта самодеятельность? «Вне всякого сомнения, можно было бы написать лучше ту или иную фразу в "Поисках утраченного времени". Но где найти такого безумца, который захотел бы прочесть улучшенного Пруста»? С другой стороны, складывается впечатление, что Кундера допускает в отношении художественных произведений только точный буквальный перевод. Но даже дословный перевод не всегда соответствует замыслу автора «по духу». Поясню на примере: существует два перевода на русский язык романа Генриха Бёлля «Ansichten eines Clowns», с двумя разными названиями: «Взгляды клоуна» и «Глазами клоуна». Может быть, первый вариант перевода более точный, но второй - лучше.

Любопытно, что «сложности перевода» проявились и в самом эссе Кундеры – в неузнаваемых (на русском языке) цитатах. По-видимому, переводчик эссе решил не использовать существующие варианты переводов из Пруста, Гомбровича и т.д., а самостоятельно перевести встречающиеся в тексте Кундеры цитаты. Так, знаменитая фраза Гарри Уилбурна из романа «Дикие пальмы» Фолкнера неожиданно приобрела следующий вид:

«Между печалью и небытием». Ну, да... Для сравнения текст оригинала: «when she became not then half of memory became not and if I become not then all of remembering will cease to be. -Yes he thought Between grief and nothing I will take grief».

Но, возвращаясь к нарушенному завещанию Кафки, Кундера отчасти понимает решение Брода, но только отчасти:

Очень правильная и достойная позиция, на мой взгляд. Но почему бы тогда тем, кто придерживается подобной точки зрения, самим не выполнить волю Кафки, и не читать дневники, письма, неоконченные новеллы? Это было бы логично и последовательно, не правда ли? Но в эссе Кундеры мы встречаем:
«Я проходил мимо борделя, как мимо дома возлюбленной» (дневник (Кафки), 1910 год, фраза, выкинутая Бродом)».
«В своем дневнике Кафка такими словами определяет романы Диккенса»...
«В своем дневнике, датированном 1911 годом, он (Кафка) рассказывает»…
И почему на завещания всегда плюют?

Задумалась, имею ли я моральное право писать эту рецензию? Возможно, мне не нужно было браться за чтение, так как

- о многих романистами из этой работы знаю в силу общего развития, но не читала;

- о некоторых именах услышала впервые;

- произведений самого Милана Кундеры, кроме этого эссе пока не читала.

Нельзя же браться за блестящую литературоведческую работу, не будучи знакомой с обсуждаемым материалом. Но я взялась и не смогла оторваться.

Что со мной происходило во время чтения:

- хотелось прочитать Рабле и Сервантеса, которые по мнению Кундеры, принесли в европейский роман юмор и с этого момента идёт отсчет развития настоящего европейского романа;

- прочитать для начала хотя бы одну книгу Кундеры, начать, наверно, с Шутки;

- перечитать Войну и мир Толстого, Преступление и наказание Достоевского, рассказы Чехова и Горького;

- послушать Стравинского, Баха и попытаться сравнить их с Чайковским и Вивальди;

- сходить на рок-концерт и испытать экстаз;

- страстно захотела прочитать Кафку, пусть я даже мало что пойму в его романах, читать Кафку всего, начать с Процесса и постараться не разочароваться.

Захотела и сделала подборку по прочтении "Нарушенных завещаний".

Францу Кафке и его другу Максу Броду, благодаря которому мир узнал Кафку, посвящена половина книги, даже больше. Чуть меньше Стравинскому и Леошу Яночеку. Леош Яночек - чешский музыкант, композитор, друг Кафки и Брода. Он один из тех, о ком узнала впервые из того эссе.

В биографиях и мемуарах нередко встречала информацию о том, что литературные завещания не выполняют. Думала, что книга именно об этом. Она в том числе и об этом, но главный герой здесь роман, история европейского романа.

Из того что запомнилось как этапы истории европейского романа по Кундере:

- изобретение юмора;

- отказ от моральных оценок (но не морали) "Прекращение действия моральных оценок не означает аморальности романа, в этом его мораль. Это мораль, которая противостоит неистребимой человеческой привычке судить мгновенно, безостановочно, всех и вся." ;

- соединение разных исторических эпох;

- сексуальность выходит из-под покрова романтизма и показана неотъемлемой реальностью "Кафка обнажает экзистенциальные аспекты сексуальности: сексуальность в противодействии любви; чуждость другого как условие, как требование сексуальности; двусмысленность сексуальности: ее волнующие и одновременно отталкивающие стороны; ее чудовищную незначительность, которая ни в коей мере не ослабляет ее пугающую власть, и т.д.".

От романтизма к модернизму, от музыкальной композиции к композиции романа, через историю музыки и историю романа, не забывая о философах и художниках, Кундера рассказывает о любимом им модернизме, о любимом им Кафке, о нелюбимом им Максе Броде и завещании Кафки.

Читала по диагонали страницы с особым погружением в теорию музыки, всегда скучно и грустно, когда малопонятно.

Это как небольшое затмение, после опять с интересом узнаешь о сложностях перевода с интересными примером рассказа Хемингуэя “Холмы, что белые слоны”, обвинениях Оруэлла в "пропаганде тоталитаризма", своеобразной защите Маяковского, и опять о завещании Кафки.
Брод не исполнил просьбу Кафки, но имел ли он право обнародовать саму просьбу, если завещание неправомерно и невыполнимо.

Можно ли сжечь, уничтожить главные труды всей жизни своего друга?

Мы сегодня читаем многие романы, среди них часто бывают незаконченные, благодаря тому, что нарушены завещания. Рукописи не горят.

Теоретик, музыковед и один из последних рыцарей той Великой Европы, которая существовала в интеллектуальном пространстве от Сервантеса до Музиля, Милан Кундера известен своим патологическим недоверием к биографическому методу (считая, что жизнь автора — это мусор, а ценен лишь текст) и маниакальным контролем над переводами своих книг. Сборник эссе «Нарушенные завещания» (1993) написан на французском языке. Темой этого литературоведческого трактата является защита суверенности искусства от пошлости интерпретаторов, лености переводчиков и сентиментальности китча. Это книга не столько о литературе, сколько о морали художника перед лицом вечности.

Книга построена как музыкальное произведение (форма, которую обожает Кундера), состоящее из девяти частей. Это полифоническое размышление, где переплетаются судьбы Франсуа Рабле, Игоря Стравинского, Леоша Яначека и, конечно, Франца Кафки (и других). В сборнике Кундера сражается против «лирического отношения» к миру (эмоциональной экзальтации) в пользу «романного мышления» (иронии и анализа). Главный враг здесь — Макс Брод, друг и душеприказчик Кафки, который, нарушив волю покойного сжечь рукописи, не просто спас их, но «предал» эстетику Кафки, превратив того в святого мученика («Святого Гарту»), тем самым кастрировав юмор и двусмысленность его прозы.

День, когда Панюрг перестанет быть смешным. Кундера начинает с генезиса европейского романа, возводя его к Рабле. Основная мысль: роман родился из смеха, разрушающего догмы. Если мы теряем способность видеть юмор в великих книгах (и воспринимаем их серьезно-патетически), «история романа» заканчивается.

Кастрирующая тень Святого Гарты. Великое обвинение Максу Броду. Кундера доказывает, что Брод, будучи графоманом и человеком патетическим, создал миф о Кафке как о религиозном пророке, полностью игнорируя художественную форму и модернистскую игривость его текстов. «Гарта» — имя персонажа из романа Брода, списанного с Кафки, ставшее символом этого искажения.

Импровизация в честь Стравинского. Сын пианиста и музыковед, Кундера защищает Игоря Стравинского от нападок критика Эрнеста Ансерме. Это апология «объективной» музыки против романтического культа «чувств». Кундера проводит параллель между литературной и музыкальной композицией, утверждая ценность структуры над эмоцией. Одно из скучнейших эссе для тех, кто не знаком с творчеством этих искусников музыки.

Фраза. Виртуозный анализ переводов Кафки на французский. Кундера берет конкретные абзацы и показывает, как переводчики «улучшают» стиль автора, убирая повторы слов, ставя точки с запятыми там, где их нет, и тем самым убивают уникальный ритм и «красоту уродства», которую намеренно создавал Кафка.

В поисках утраченного настоящего. Эссе посвящено времени в романе: через анализ рассказа Хемингуэя «Белые слоны» Кундера препарирует структуру диалога, показывая, как писатели пытаются уловить ускользающее «здесь и сейчас», превращая акустическую реальность в текст.

Творения и пауки. Яростная атака на любителей биографий. Кундера утверждает: мы должны судить художника только по его творению, отсекая личность создателя, тем самым отсылает нас к Р. Барту, к «Смерти автора». Личность — это «паук», плетущий паутину; мы должны любоваться паутиной, а не разглядывать паука.

Нелюбимый ребенок в семье. Глубоко личный текст о чешском композиторе Леоше Яначеке и проблеме «малых наций». Кундера рассуждает о том, как трудно новаторам из периферийных культур пробиться в «большой клуб», не будучи сведенными к «фольклорному колориту».

Дороги в тумане. Рассуждение об эволюции романа в XX веке (Музиль, Брох). Идея в том, что история искусства не является дорогой прогресса (улучшения), это дорога открытий. И некоторые тропы (иррациональность, эссеизм в романе) были открыты, но заброшены.

Мой дорогой, вы не у себя дома. Финальный аккорд, возвращающийся к теме Кафки и замка. Это юридическо-философское размышление о правах мертвых авторов. Завещание — священно, и общество не имеет права нарушать интимность ушедшего гения под предлогом «общественного блага».

Милан Кундера вкладывает в «Нарушенные завещания» идею абсолютной суверенности Художественного Произведения. Он постулирует, что единственная мораль романа — это познание. Все, что затемняет форму произведения (будь то плохой перевод, идеологическая трактовка или копание в грязном белье автора), является актом предательства, lesa majestas против духа искусства. Посыл заключается в необходимости «взрослого», трезвого чтения, очищенного от китча и сентиментальности. Подтекст же глубоко личен. Защищая Кафку от Брода, Кундера на самом деле пишет «превентивное завещание» для самого себя. Он боится быть непонятым, перевранным и превращенным в икону диссидентства вместо писателя. Эта книга — выстраивание крепости вокруг собственного наследия.

«Нарушенные завещания» — блестящая, визионерская работа, которая меняет оптику читателя навсегда: после неё невозможно читать переводы, не задумываясь о том, где вас обманули, или слушать биографии, не чувствуя стыда.
Если быть честным до конца, книга страдает от некоторой догматичности. Кундера порой бывает несправедлив к тем, кого он не любит (например, к Чайковскому, которого он фактически называет производителем музыкальной пошлости, или к Достоевскому, чью истеричность он отвергает). Его взгляд — это взгляд холодного модерниста-интеллектуала, отрицающего право на «сердце» в искусстве.

Я человек, который любит литературу. Я люблю ее не только читать, а еще размышлять о ней, анализировать, правда, не скажешь по моим рецензиям, у меня просто плохо выходит. У меня веселее выходит в разговоре. Хотя спустя три минуты вы поймете, что я вообще плохо орудую словами.

А вот у этого дяди выходит великолепно! Это сборник эссе меня поглотил просто. Я, можно сказать, неотрывно его читала,а если не читала, то как-то странно вцеплялась в него пальцами и везде носила с собой. Как дитя малое с игрушкой.

В общем, случайная покупка свела меня с Миланом Кундера. А потом неслучайно я купила себе еще "Занавес". Ми ми ми.

Всегда приятно возвращаться к работам любимых авторов, особенно если это сложное произведение, а еще лучше эссе, где не просто есть над чем подумать, но есть что взять на заметку, что еще стоит прочесть.
Сборник эссе "Нарушенные завещания" шел неспешно и местами довольно сложно - из представленных в исследовании Кундеры авторов я читала разве что Достоевского и Хемингуэя, Кафка был давно и мало, посему пространные рассуждения автора на тему последнего во многом до сих пор покрыты для меня пеленой мрака, но не стоит унывать, всегда есть, куда стремиться, так что, определенно, дальнейшему чтению Кафки - а уж тем более Кундеры - быть.

Как итог - рассуждения о литературе и сильных мира сего, оптимальное сочетание объективного и субъективного. Читать для расширения горизонтов и просто ради научного интереса.

Как заметил Холден Колфилд, есть такие писатели, с которыми вам хотелось бы поболтать по телефону. Для меня такой писатель – Кундера. Когда читаешь его книги, возникает ощущение, что ты сидишь где-то в стареньком европейском кафе и ведешь не- спешную и интересную беседу с давним другом. Кундера – прирожденный эссеист, и лучшие его романы – это сборники эссе, нанизанных на некий сюжет. Лишь в «Нарушенных завещаниях» его талант раскрывается полностью, не стесняемый никакими литературными условностями.
Эта книга – сборник эссе в девяти частях – дань Кундеры своим кумирам, иногда великим, иногда непризнанным людям искусства. Он рассуждает о творчестве и судьбах таких творцов, как Сервантес, Гёте, Рабле, Лев Толстой, Достоевский, Кафка, Хемингуэй, Томас Манн и многих других – писателях, композиторах и художниках, а также о тех, кто оказывался вершителем их посмертной славы или бесславья. Кундера стремится понять, какими эти люди были в действительности, чем они жили, во что верили, и какими они предстали в глазах современников и потомков. А главная тема книги – развитие европейского романа во всей его исторической и искусствоведческой широте как основного выразителя европейской после-средневековой культуры.
Некоторые писатели как бы прячутся за своим творчеством, они высказывают свои взгляды, воплощают фантазии, оставаясь при этом в тени своих книг, и любопытный читатель может только гадать – каков этот человек на самом деле. С Кундерой, как раз, наоборот – в своем творчестве он раскрывает свой внутренний мир, занимательный и неоднозначный, но прежде всего – настоящий. И ты понимаешь, что его книги – это отражение его незаурядной личности, которая ведет беседу со всем миром.

Эту книгу Кундеры я читала второй раз, и, единственное, что могу сказать, я глубоко восхищаюсь и поражаюсь его манере излагать свои мысли. Да, в большинстве тем, которые он поднял или которые обсуждал я не то что не компетентна, я об этом вряд ли бы вообще когда-нибудь задумалась (например рассуждения о творчестве Стравинского). Тем не менее, я получила большое удовольствия от прочтения, от хода мысли автора, от того, как он рассуждает и как преподносит нам свои рассуждения. Наиболее интересно было рассуждение о переводе книги, о метафорах и синонимах.

Начала рецензию словами "единственное, что могу сказать" а все пишу, пишу) Но не буду углубляться, только добавлю, что читая эту книгу, мы можем согласиться или не согласиться с автором, но это никак не уменьшит восхищение от нее.