Исследования одной собаки (Классика)

И пока ты говоришь «человек» вместо «я», это пустяк, и эту историю можно рассказать, но как только ты признаешься себе, что это ты сам, тебя буквально пронзает и ты в ужасе.. Но если я сам делаю различие между «человек» и «я», вправе ли я сетовать на других.

Боже, как же это, наверно, полезно, если размышляющий учится у пьяного!

Признания становятся особенно ясны, когда их опровергают.

— Никогда не бывало такого времени, чтобы благодаря самому себе я был убежден в том, что в самом деле вижу. Все вещи вокруг я представляю себе настолько хрупко, что мне всегда кажется, будто они жили когда-то, а теперь уходят в небытие. Всегда, дорогой сударь, я испытываю мучительное желание увидеть вещи такими, какими они, наверно, видятся, прежде чем показать себя мне.

Ибо мы как срубленные деревья зимой.

В горах дышится так свободно! Удивительно еще, что мы не поем.

Поэтому все же самое правильное — сносить все, быть незыблемым, как тяжелая масса, и, даже если чувствуешь, что тебя как бы ветром сдуло, не трепыхаться напрасно, глядеть на другого взглядом животного, не чувствовать раскаянья, короче, собственноручно подавить то, что еще в виде призрака осталось от жизни, то есть умножить в себе последний, совсем уже могильный покой и не признавать ничего, кроме него.

Свобода! Слов нет, свобода, возможная в наши дни, растеньице чахлое. Но какая ни есть, а свобода, какое ни есть, а достояние… 

Никто из живущих в одиночестве не отвечает за свои вечера. Ведь многого боишься. Боишься, что в один прекрасный день исчезнет твоя телесность, что люди и на самом деле таковы, какими кажутся в сумерках, что не сможешь ходить без палочки, что, может быть, следовало бы пойти в церковь и помолиться в голос, чтобы на тебя посмотрели и ты обрел тело.

("Описание борьбы")