Живые лица

Юность занята собою, на окружающих смотрит вполглаза. Самый неблагодарный, - да и неприятный, - возраст 17-20 лет. К жизни ещё не привык, к себе самому тоже. Ни жизни, ни смерти, ни людей не понимаешь, а между тем убеждён, что отлично всё видишь, понял и даже во всём слегка разочаровался.

Тут или умирать - или уезжать.

Такое было странное, непередаваемое время. Оно как будто не двигалось: однообразие, неразличимость дней, - от этого скука потрясающая. Кто не видал революции - тот не знает настоящей скуки. Тягучее удушье.

Но вообще "бабничество" Распутина никого особенно не удивляло: ведь так предлежит "старцу", если он с "юродством". К юродству же в каждой русской душе премирная тяга. Даже слова "юродство" ни в каком европейском языке нет, а русский человек без юродства как будто и святости не понимает. В Распутине, конечно, настоящего "юродства" никогда не было, но юродствовал он постоянно...

Проза очень голит поэта как человека. Как раз для человека-то в прозе гораздо меньше, чем в стихах, "кустов", куда можно спрятаться.

Но природное (или Божье) творчество необыкновенно тонко, сложно, узор его не для всех уловим. Писатели, создавая выдуманных людей, - типы, и истолковывают "человека" непонимающим. Подчёркивают, огрубляют тонкие черты, усиливают звук отдельной души или дополняют его схожим звуком другой. Бросают краски мазками, пятнами, как на декорациях. Это громадное дело, - его можно делать и гениально, и бездарно.

Есть ли из нас один, самый зрячий, самый непримиримый, кто не знает за собой, в петербургском плену, хоть тени компромисса, просьбы за кого-нибудь Горькому, что ли, кто не едал корки соломенной из вражьих рук? Я - знаю. И вкус этой корки - пайки проклятого - знаю. И хруст денег советских, полученных за ненужные переводы никому не нужных романов, - тоже знаю.

Довольно сказать здесь, что страданьем великим и смертью он /Блок/ искупил не только всякую свою вольную и невольную вину, но, может быть, отчасти позор и грех России.

Не хотелось даже и слышать ничего о Блоке. Немножко от боли не хотелось. А думалось часто. Собственно кощунство "Двенадцати" ему нельзя было ставить в вину. Он не понимал кощунства. И главное, не понимал, что тут что-то не понимает. Везде особо остро чувствовал своё "ничегонепонимание" и был тонок, а вот где-то здесь, около религии, не чувствовал - и был груб. И невинен в грубости своей.

Что же спрашивать с Белого? Он всегда в драме - или мелодраме.