Голый год. Повесть непогашенной луны. Рассказы

Удивительно, но эта небольшая повесть почему-то напомнила мне шолоховскую "Судьбу человека". Но я никак не могу понять, почему возникла такая ассоциация. Ведь эти две повести - ну настолько они разные, и в них так мало общего. И структурно. И композиционно. И идейно.

В основу "Повести непогашенной луны" легла история командира Михаила Фрунзе, умершего после операции зажившей язвы желудка. В общем то, что Фрунзе является прототипом Гаврилова настолько очевидно, что даже не понятно, зачем нужно было менять фамилии. С таким содержанием даже завуалировать ничего не поможет, и только одна фраза прозвучит убедительно - "все несовпадения имён случайны".

Излагается версия непреднамеренного убийства Гаврилова. То есть непреднамеренного убийства Фрунзе.То есть, как ни крути, убийства. Убийства великого человека по настоянию другого человека из дома номер первого. Переживания последнего дня Гаврилова. Его мысли. Его письма. Его ощущение приближающейся смерти. Это с одной стороны. С другой стороны быт врачей, его убивших. Поставивших заведомо ненужный диагноз и отправивших его на операционный стол - читай, на тот свет.

Значит, не такое уж непреднамеренное убийство?

Почему же возникла ассоциация с "Судьбой человека", если в этом произведении в центре стоит один только персонаж, солдат, мужчина, человек, а в "Повести непогашенной луны" Гаврилов главный, но не единственный персонаж. Да и судьба совершенно другая.

Так и не могу понять.

Но зато становится очень понятной фраза "ты нужен революции". Она просто не договорена - "Ты нужен революции мёртвым, чтобы сделать из тебя героя".

Вероятно не первый, но именно "тот запоминающийся раз", когда я столкнулась с потоком сознания в литературе, случился при прочтении книги Вирджинии Вулф. Это было нечто затягивающее и поглощающее, как песок впитывает воду, и вот ты мыслями уже на морском берегу среди волн, чаек, судов, уносишься мыслями в мечтания о неведомых странах, в пустыни, где ветер уносит песок и время, к снежным вершинам, к экзотике арабской ночи, где очи дев сверкают как бриллианты на эгретах шахских шапок...Время-песок, измеряется в сигаретных окурках, копящихся за диваном какого-то Ивана Ивановича Иванова в рассказе Бориса Пильняка, табачный пепел, как символ обманутых надеж, разоренного семейного гнезда, печати неверности, дома, где пахнет человечиной... Женщина, святая в глазах детей и распутница, разорвавшая сердце супруга... Судить ли мне ее? Ах да здесь есть уже ответ:

Впрочем: человеческий суд не должен, не может быть столько строгим, как суд человека над самим собой

Как часто я забываю, это вечное: "Кто сам без греха, пусть первым бросит камень..." Поток камней за чашкой кофе, сыплющийся, как крошки от жадно поглощаемого круассана с подсознательным настроением несбыточного французского утра. Да, булка и булка! Нет, именно она отсылает меня мысленно в мечты о путешествиях в далекие страны, о чашке кофе где-нибудь в Ницце или о снорклинге в Таиланде.. Или просто без экзотики на родном побережье, где когда-то в продуваемом морским ветром кафе на берегу столы и стулья заменялись чем-то из грубо сколоченных досок, а вместо занавесок были рыбацкие сети, а я хлебала пластиковой ложкой самую вкусную уху в своей жизни, с ощущением необходимости быть именно в этом месте в данную минуту времени. Без мечтаний и историй, написанных русским модернистом, об одиночестве и истончении любви в человеческих душах, о жестокости друг к другу и об отсутствии надежды, о вечных спорах кто прав, а кто виноват, и что делать, и кому где жить хорошо, о свободных нравах и проблеме этатизма или ее отсутствии... Человеческий ветер уносит годы, но не уносит окурки от пережитых обид, разочарований, боли. Оставляет лишь суд над самим собой и странные, как сны Сальвадора Дали, воспоминания.

Я выросла в семье, где революционная романтика и боевое братство были в почёте. Все книги, прочитанные мной в детстве о революции, гражданской войне, подпольщиках, битвах и героях воспевали верное товарищество, романтику и подвиги. Они звучали гимнами смелым и храбрым людям. Герои шли светлым путём к ещё более светлому будущему, гибли за него с улыбкой на обветренных губах. Мне нравились и нравятся сейчас такие книги. Там, в моём далёком детстве, я вряд ли могла предположить, что есть книги, звучащие как похоронный марш любимым мной героям. И марш звучит тоскливо и нудно. Пильняк развозит свои мысли, как манную кашу по тарелке, излагая их в предложениях на полстраницы. Многочисленные повторы, номинативные предложения, огромные количество однородных предложений только запутывают читателя. К окончанию изречения не всегда вспомнишь, что было в начале. Персонажи разговаривают рваными, скользкими фразами, многого не договаривают. А вместе с тем:

«…Город заплакал глазами мокрыми стёклами фонарей, подведённых, как глаза проституток» «…. Люди, пережёвывая ужин, дневные впечатления и умные сентнции об этом дне, лезли …. в постели».

А вот либретто к похоронному маршу расставляет всё на свои места. И тоскливо уже от того, что герой, смельчак, верный революционер, наводивший ужас на своих врагов не может противиться воле незримого и очень могущественного врага – системы. Революция (не та, не та, про которую я читала в книжках!) приказала умереть – изволь. Всем нам памятно: «Если партия сказала: надо…!» А партийная система в «Повести…» представлена одним негорбящимся человеком, решающим чужие судьбы. И вот даже не знаю, благодарить ли мне автора за лукавое предисловие, которое так и подзуживает найти информацию и о нём самом, и о смерти Фрунзе, и много о чём ещё. Почему не знаю? Да потому что в поисках ответом на вопросы набрела на такой о –о –о –о– бширный анализ повести, что диву даёшься. Пильняк в 50 страниц уложил свою идею, анализ по объёму сродни романам Толстого. Тут тебе и осмыслении поэтики повторов, и символика цвета, и интертрепация финала. Пойти почитать – вдруг чего умного наберусь?