Цитаты из книги Собачье сердце

— Объясни мне только одно, дядя: зачем ты это сделал?! – в ухо погромче крикнул я. И мрачный и неприязненный бас отозвался: — Да думаю, что валандаться с вами по одному порошочку? Сразу принял – и делу конец. — Это чудовищно! – воскликнул я. — Анекдот-с! – как бы в язвительном забытьи отозвался фельдшер.

«Нет, это поистине светлый луч во тьме!» – подумал я и сел писать за стол.

Всему приходит час.

...он...ни о чем не знал, что творится за кремовыми стенами.

Но Рокк вместо ответа опять заслонился руками, и ужас потёк из его глаз.

Дворец-совхоз, словно сахарный, светился, в парке тени дрожали, а пруды стали двухцветными пополам – косяком лунный столб, а половина бездонная тьма.

А ночи чудные, обманчивые, зеленые.

Надвигались июльские сумерки, серость овладела институтом, потекла по коридорам.

Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей.

Но вдруг его яростную мысль перебило. Внезапно и ясно почему-то вспомнился кусок самой ранней юности – солнечный необъятный двор у Преображенской заставы, осколки солнца в бутылках, битый кирпич, вольные псы побродяги.

– Это вас вселили в квартиру Федора Павловича Саблина? – Нас, – ответил Швондер. – Боже! Пропал калабуховский дом! – в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками. – Что вы, профессор, смеетесь? – возмутился Швондер. – Какое там смеюсь! Я в полном отчаянии! – крикнул Филипп Филиппович. – Что ж теперь будет с паровым отоплением!

- Как, вы не знаете, чем отличаются голые гады от пресмыкающихся? - спрашивал Персиков. - Это просто смешно, молодой человек. Тазовых почек нет у голых гадов. Они отсутствуют. Тэк-то-с. Стыдитесь. Вы, вероятно марксист? - Марксист, - угасая, отвечал зарезанный.

— Вот все у вас как на параде, — заговорил он, — салфетку — туда, галстук — сюда, да “извините”, да “пожалуйста-мерси”, а так, чтобы по-настоящему, — это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме. —А как это “по-настоящему”? — позвольте осведомиться.

Шариков на это ничего не ответил Филиппу Филипповичу, а поднял рюмку и произнес:

—Ну желаю, чтобы все...

И вскоре ужас и отчаяние охватили меня, и показалось мне, что я построил домик и лишь только в него переехал, как рухнула крыша.

Четыре укола не страшны.

— К завтрему, стало быть, выпишусь, — сказала мать, поправляя кофточку. — Нет, нельзя еще, — ответил я, — еще один курс придется потерпеть. — Нет моего согласия, — ответила она, — делов дома срезь. За помощь спасибо, а выписывайте завтра, Мы уже здоровы. Разговор разгорелся, как костер. Кончился он так: — Ты... ты знаешь, — заговорил я и почувствовал, что багровею, — ты знаешь... ты дура!

...еще, дражайшая супруга, предайте низкий поклон дяде Сафрону Ивановичу. А кроме того, дорогая супруга, съездимте к нашему доктору, покажь ему себе, как я уже полгода больной дурной болью сифилем. А на побывке у Вас не открылся. Примите лечение. Супруг Ваш. Ан. Буков.

В учреждениях тоже нехорошо. Но это бы ещё с полгоря, худо, когда дома нехорошо.

Мы отрезаны от людей.

Где же весь мир в день моего рождения? Где электрические фонари Москвы? Люди? Небо? За окошками нет ничего! Тьма...