Пилот "Штуки". Мемуары аса люфтваффе. 1939-1945

Один из них – не англичанин, – несомненно желающий меня разозлить или как-нибудь уязвить, спросил, что, по моему мнению, сделают со мной русские, если мне придется вернуться к себе домой в Силезию.
– Я думаю, что русские достаточно умны, – ответил я, – чтобы воспользоваться моим опытом. Только в области борьбы с танками, которые будут играть значительную роль в любой будущей войне, мои инструкции могут поставить противника в невыгодное положение. За мной записано более пятисот уничтоженных танков; я полагаю, что за последние несколько лет я подготовил пятьсот – шестьсот пилотов, каждый из которых уничтожил по меньшей мере сто танков. Вы можете сами представить, сколько танков военная промышленность противника должна поставить, чтобы возместить нанесенный мной ущерб.

Ночью у нас украдено все, кроме того, что у нас было на себе. Наиболее ценным, что я потерял, был мой полетный журнал, в котором были записаны в деталях все боевые вылеты, с первого по две тысячи пятьсот тридцатый. Пропала также копия бриллиантов, удостоверение на бриллиантовую летную медаль, высшая венгерская награда и много прочего, не считая часов и других вещей. Даже мой сделанный на заказ протез обнаружен Нирманном под кроватью какого-то малого – возможно, тот хотел сделать сувенир, чтобы потом продать как «кусок фрица, имеющего высокий офицерский чин».

Ко мне подходит переводчик, чтобы спросить, понимаю ли я по-английски. Он говорит, что их командир помимо прочего запрещает нам это приветствие. – Даже если я говорю по-английски, – отвечаю я, – мы в Германии и будем говорить по-немецки. Что касается салюта, нам приказано приветствовать друг друга таким образом, и, поскольку мы солдаты, мы будем выполнять приказы. Кроме того, нам не важно – возражаете вы или нет. Скажите вашему командиру, что мы принадлежим к полку «Иммельман», и, поскольку война сейчас окончена, а в воздухе мы не были побеждены, мы не считаем себя пленными. Немецкие солдаты, – отмечаю я, – не были разбиты, их просто задавили превосходящей массой. Мы остановились здесь потому, что не хотим остаться в советской зоне. Я предпочел бы больше не обсуждать этот вопрос, нам хотелось бы помыться и привести себя в порядок, а потом что-нибудь съесть.

Мучительно летать и сражаться над нашими собственными домами, мучительно видеть, как масса людей и техники затопила страну подобно наводнению. Мы – всего лишь валун на их пути, который чуть замедляет движение, но не способен его остановить. Дьявол играет сейчас в свою игру, и ставки у него – Германия и вся Европа. Бесценные силы тают, последний бастион мира рушится под напором красной Азии. Вечером мы устаем больше от осознания этого, чем от произведенных за день вылетов. Нас подкрепляет упрямое нежелание смириться с судьбой и решимость, что «это не должно произойти». Мне не в чем укорять себя за то, что не сделал все, что было в моих силах, и не пытался остановить пугающий призрак поражения.

Еда здесь стоит дорого, везде, куда мы летаем: и на востоке, и на юге котла, на фронте у Тукумса, и на главном фронте, где идет русское наступление на Дерпт, имеющее цель захватить Таллин. Сделав несколько вылетов, мы успешно уничтожаем большой моторизованный конвой, в который входит множество танков. Конвой шел на Дерпт – но теперь наступление остановлено, и теперь армия может закрепиться. Откуда русские берут такие бесконечные массы людей и техники? Этого понять совершенно невозможно. Грузовики, которые мы уничтожаем, по большей части американского происхождения. Иногда мы видим небольшие группы «шерманов». Русским даже не нужны эти американские танки, поскольку их собственные лучше приспособлены к русским условиям и их число огромно. Это несметное количество техники приводит нас в замешательство, а часто и в уныние.

Утром двигатели снова заводят давно знакомую песню. Наконец мы знаем место нашего конечного назначения – Харьков. Мы совершаем посадку на аэродром к северу от города и отправляемся на прогулку по городу. Город создает совсем не плохое впечатление; это, без сомнения, один из самых приятных глазу уголков Советской России. Небоскреб на Красной площади является типичным образцом советской архитектуры и, даже поврежденный, может служить предметом гордости иванов. Большинство же зданий построено еще при царе. В городе есть парки, широкая сеть оживленных улиц, много кинотеатров; имеется и театр.

На следующий день мы уже летим на Сталинград, примерно две трети которого уже находятся в немецких руках. В руках русских всего треть города, но эта треть защищается русскими с почти религиозным фанатизмом. Сталинград – это город Сталина, а Сталин – это бог для этих молодых киргизов, узбеков, татар, туркмен и прочих монголов. Они появляются как сама неумолимая смерть над грудами кирпичей, они прячутся за каждым обломком стен. Для своего Сталина они – стражники извергающих огонь зверей войны, и, когда зверь действует нерешительно, умелый выстрел их политического комиссара заставляет их упасть на землю, которую они защищали.

«Марат» – большой, как жизнь, – прямо передо мной. Моряки бегут по палубе, перенося боеприпасы. Я нажимаю на спуск бомбодержателя и всем телом наваливаюсь на ручку управления. Успею ли я выйти из пике? Мои сомнения не беспочвенные, поскольку я пикировал без воздушных тормозов и высота, с которой я сбросил бомбы, не более 300 метров. Штурман говорит, что 1000-килограммовые бомбы следует сбрасывать с высоты не менее тысячи метров, поскольку осколки могут разлететься на такое же расстояние, и спускаться низко означает подвергнуть риску самолет. Но я забыл об этом – так мне хотелось попасть в «Марат»! Я жму на ручку, почти не чувствуя пальцев, прилагая все силы. Я ничего не вижу, перед глазами черно – с подобным явлением я еще никогда не встречался. Но если это возможно, я должен вытянуть. В моей голове еще не прояснилось, когда я слышу голос Шарновски:
– Корабль взорвался!
Я осматриваюсь. Мы летим низко над водой – самолет чуть накренился. Позади над «Маратом» – огромный столб дыма, поднимающийся на высоту 400 метров. По всей видимости, бомба попала в орудийные погреба.