В поисках утраченного времени. В 2 томах. Том 2

Ах, этот чудный мир Пруста!.. Блестящий мир парижских (и не только) светских салонов, элегантно скучать в которых мне, похоже, не приестся никогда, особенно в теплой компании неповторимого мятущегося Марселя. Не автора - героя.

Словно бабочки по весне, порхаем мы от одной изящной, богато обставленной гостиной-залы к другой, не менее восхитительной. Салоны кузин Германтских (герцогини и принцессы), госпожи де Вердюрен, де Кембремер, Одетты Сван... Салоны литературные, музыкальные, философские... Где всегда можно найти приятный объект для утонченной беседы, объект для насмешки, объект для сплетен, где можно узнать последние новости и свежие слухи, где вам мгновенно, почти не разбираясь, поставят диагноз и сведут с нужными людьми, а с ненужными - рассорят навечно. От громких титулов идет кругом голова, от не менее громких фамилий рябит в глазах, а сердце бьется часто-часто - только бы не ударить в грязь лицом - при виде (а вернее, на виду) таких-то роскошных дам.

Не обманывайтесь только, не заблуждайтесь в порыве вдохновения, не идите на поводу призрачного, легкомысленного очарования: в двенадцать карета непременно превратится в тыкву, приклеенные на лица улыбки опадут, как листья долгим октябрьским вечером в темном парке, благодушие, столь недавно и столь щедро расточаемое хозяевами, канет в лету, гости разойдутся, не подозревающие даже, что скажут за их спиной, а скажут - многое, не всегда приятное, всегда обидное, уничижающее, что ж, таковы правила света...

Лицемерные маски станут неотъемлемой частью наряда - маски симпатии, дружбы и приятельства, доброго расположения - ассортимент их богат, как никогда ранее: выбирайте любую, исключительно на свой вкус, точно не ошибетесь.

Пока выбирайте, а Марсель-герой тем временем проведет вас самыми оригинальными и запутанными улочками этого парижского круга богатых и знаменитых, коль скоро он вхож туда сам, где он пока еще желанный гость. Марсель-автор в это же самое время едко и зло посмеется над наивностью обывателей, завидующих этой беззаботной жизни французских аристократов, обличит косность взглядов последних, как и уже упомянутое их лицемерие, непревзойденное тщеславие, обезоружит глупость посетителей салонов, тратящих драгоценные, утекающие сквозь пальцы, медленно и незаметно, минуты жизни на обсуждение чьих-то недостатков и прочие постыдные мелочи жизни.

Сарказм автора по отношению к его же персонажам уже не прикрыт тонкой вуалью недосказанности, как это бывало в первых книгах цикла. Нет, на сей раз он до невозможного откровенен со своим преданным читателем (чтобы дойти до четвертой книги, нужно быть действительно верным рассказываемой Прустом истории), он язвителен, остер, ударяя по самому больному, он не думает о чьих-то, возможно, оскорбленных чувствах.

Невольно задумаешься при чтении романа: а не был ли сам автор "Содома и Гоморры" вот таким же праздным завсегдатаем подобных салонов? Ну неужели же можно вот это все - выдумать? Вот это все, что столь живо, ярко, широкими мазками выписано на страницах книги, выписано столь правдиво и жизнеподобно, что, не сомневаясь ни минуты, веришь - сразу же и бесповоротно - каждой строчке, каждой мысли-абзацу (он все так же верен себе и своему многословию: мыслей слишком много, сложно удержать этот поток. Читать это все так же трудно, но чтение это все такое же восхитительно-нежное, невообразимо прекрасное, когда пробираешься сквозь эти нагромождения метафор-образов, попеременно останавливаясь, переводя дух: красоты тоже может быть временами многовато).

Веришь и будто бы видишь всех их наяву, видишь глазами автора, со всеми многочисленными их (персонажей) недостатками и более чем скромными достоинствами. Видишь чванливых, пустых, тщеславных, стоящих из себя благородных и милосердных: де Шарлюс, Котар, Морель, Германты (куда же без них), дамы... Видишь, словно рентгеном, червоточинки души...

А может, то невероятная сила прустовского воображения, а вовсе не личный опыт автора дарит нам - читателям уже двадцать первого века - неповторимый, недосказанный, безвозвратно ушедший, такой зыбкий, в чем-то манящий мир французской аристократии.

Обличительный, осуждающий авторский взгляд не минует почти никого, порою это напоминало больше сведение счетов автора с его обидчиками (такие истории в литературе, впрочем, тоже не редкость: тот же Джеймс Джойс не стеснялся выводить собственных - реально существовавших - недоброжелателей в своих же книгах, наделяя их при этом еще более отвратительными и мерзкими пороками). Как бы то ни было, читать об изнанке света - прелюбопытное занятие.

Прогулки по чужим гостиным не вечны и от любовной тоски спасают тоже не всегда. Марсель-герой приоткроет нам дверь в лучшие дома Франции, а Марсель-автор - дверь в его сердце и душу, нежные, трепетные, ранимые, противоречивые, бестолковые.

Все действие книги будет посвящено в этот раз его отношениям с той девушкой с курорта. Альбертина заставит его сомневаться, искать ответы на незаданные вслух вопросы. "Любит - не любит". Не она - он. Разобраться в других оказывается не в пример легче. Разобраться в себе, своих истинных чувствах и подлинных желаниях окажется мукой, страданием на несколько сот страниц. Помощницей на пути непростого познания себя станет, как ни странно, обычная человеческая ревность, которая быстро, в мгновение ока, расставит все точки над и, высветив самое дорогое, родное и желанное.

Наблюдать за метаниями юного Марселя мне всю книгу было странно, неловко, неприятно даже (вот к девушке - объекту чувств - напротив, исполнилась самыми теплыми чувствами, хотя в прошлой книге она показалась мне довольно легкомысленной особой, здесь же было жаль ее. Неприятно всегда смотреть за тем, как о кого-то вытирают о ноги, а гордость оказывается ничего не значащим словом, будто и не было той в лексиконе). Не могла понять я всю книгу этой качки чувств, этого - чуть ли не намеренного - желания причинять без конца боль близкому человеку.

Концовка же этой странной истории любви меня несколько обескуражила, а с самой историей - примирила. Весьма неожиданный финал - что для меня, что для матери главного героя, что для него самого - оказался весьма кстати (на мой взгляд, он оказался бы и прекрасной жирной точкой цикла, но нет: нас ждут еще три книги, надеюсь, столь же волнующие воображение и дарящие такие же яркие впечатления). Хочется надеяться, что скоропалительное решение Марселя в итоге окажется верным, и ни одна девушка больше не пострадает.

С прустовскими романами хорошо отдыхать душой. Неспешное повествование к тому очень всегда располагает. Завороженные воздушными метафорами, льющейся поэтичной речью (вот этими самыми абзацами на полстраницы, как у графа Толстого), вы неторопливо и безмятежно, в свое удовольствие, плывете по сюжету, изредка останавливаясь, как на экскурсии, чтобы полюбоваться наиболее впечатлившим (для меня подобным стали цитаты о прежнем я героя и настоящем я, описания нарядов дам, убранства гостиных, выражение чувств), чтобы впитывать без остатка тонкий слог. которым изъясняются в салонах высшего света; вы умиляетесь герою: "Эх, наивная молодость!..", переворачиваете последнюю страницу романа, закрывая книгу с надеждой и мыслями о следующей встрече с автором, которая, возможно, даже не за горами...

Не спеша продолжается элегантный прустовский эксперимент (мы уже на пятом его этапе, дело, по всей видимости, движется к закономерному финалу истории): талантливый, гениальный даже француз со всей скрупулезностью поистине любознательного человека исследует мир высшего света и европейской аристократии. Мир знати. Мир ушедший, далекий, мир столько же прекрасный, сколь и безобразный, если вглядеться повнимательнее...

Опасный и захватывающий дух эксперимент чуть ли не сразу вышел из-под контроля, стоив репутации самому исследователю: от Пруста тогда отвернулись многие узнавшие в его книге себя. Нарисованные классиком для читателей образы были неприятны и грубы, откровенны и выпуклы, узнаваемы и часто мерзки. Писатель явно не из тех, что приукрашивает действительность, льстит прообразам своих персонажей или витает в облаках, признавая черное белым. О нет: за всем этим - точно не к Прусту, проходите мимо, если желаете перечисленного. Он не собирается развлекать читателя досужими байками. Подобно хирургу, он вскрывает нарывы, обнажая язвы и опухоли - деньголюбство, стяжательство, снобизм и тщеславие, желание поражать всех без разбору, откровенную глупость, которую не зашторишь ничем - упорно будет пробиваться на свет божий, ставя в неловкое положение всех, но только не ее обладателя...

Мы прекрасно видели все означенное в прошлых (с первой по четвертую, если быть точнее) сериях этого увлекательного проекта под заманчивым названием "В поисках утраченного времени". Так чем же удивит нас - зрителей, поклонников, читателей, последователей - автор на сей раз? Осталось ли что-то в закромах его сокровищницы фантазий, задумок и идей? Риторический вопрос: конечно же, и немало всего. Нам вновь предстоит увлекательное путешествие - в мир французских гостиных с их прекрасными дамами в очаровательных шикарных туалетах и в мир чувствительной души, мир тяготящих сомнений, одичалой ревности, беспросветного одиночества и беспощадной любви...

Толику света хочется увидеть в этих двух мирах - в мире вещественно-материальном и сфере духовного. Разочарованный Пруст - увы и ах, любезный читатель, дошедший уже до пятой книги многотомного цикла, - возможности этой нам не предоставит: над экспериментом он не властен... Он показывает лишь то, что есть, наличествует, а не то, что хотелось бы прочесть и увидеть воочию открывшему саму книгу...

Хотелось - про робкие проблески чувства (в прошлых книгах серии они ведь действительно зарождались, не казались фантомом), про уважение к женщине, про следование принципам и убеждениям, про волю к жизни, про дело, заставляющее просыпаться утром с горящими глазами, про любовь к искусству, желание делать мир лучше, про философию...

А получила - довольно мрачный роман, тяжелый, сразу придавливающий хрупкого читателя (меня) своей безысходностью, воспевающий ревность как начало начал даже при полном отсутствии любви, что странно, конечно... Получила книгу, где унижение другого возведено в абсолют и оправдывается собственными потребностями и якобы грехами другого (философия проста и незатейлива, но оттого не становится менее жестокой к субъекту унижений и страданий: ты плохой, так мучайся, получай еще больше боли). Получила историю деградации, когда из скромного восторженного юноши, увлеченного искусством, литературой, философией, жизнь в лице этого нестерпимого высшего света (о, как он все-таки мечтал туда попасть, помните? Вначале - в дом Свана, затем - в особняк герцогини Германтской) лепит бездельника, праздно проводящего дни и ночи, основным занятием которого становится мечтать о все новых женщинах и придумывать новые унижения для той, что сейчас делит с ним кров...

Грустно разочаровываться в людях, особенно друзьях, что в жизни, что в литературе. Меня ведь он действительно тогда - в первых книгах прустовского цикла - восхищал, этот робкий поначалу Марсель, желающий докопаться до сути жизни, не принимающий ничего на веру, упрямо ищущий собственный путь в жизни, свой круг общения, свое подлинное "я", только-только формирующий свои взгляды, убеждения, принципы. И как печально видеть, как рассыпаются в прах последние на наших с вами глазах. Он смеялся над черствостью и равнодушием, немилосердностью прочих, почитая себя как за человека, стоящего выше их: мол, он-то умеет быть равным со всеми, умеет быть деликатным - не то что эти противные Вердюрены или Шарль, что уж он-то точно умеет быть человечным, этот начитанный в прошлом мальчик, жадный когда-то до книг, знаний, предметов искусства.

Он чувствовал некое превосходство над высшим светом, пока свет не поглотил его, сделав таким же - пустым, бездушным, несострадательным, жестоким...

Повторюсь, как и в той, предыдущей своей рецензии (на прошлую книгу серии): я не симпатизировала никогда этой легкомысленной, чуть взбалмошной особе, Альбертине, отнюдь. И тем не менее я не могла не сочувствовать и не сопереживать девушке в данной, пятой, книге. Как выяснилось (ах, лучше бы не выяснялось вовсе!), Марсель действительно умеет быть жестоким и нечутким, что наглядно продемонстрирует собственными поступками, выходящими за грань морали и приличий.

Эксперимент вновь выходит из-под контроля, раз уж мы посягаем на самое главное - ведущего персонажа. Ну что ж, а Пруст никогда и не обещал скрывать от нас правду, сколь горькой бы она ни была. Смиримся и читаем дальше, наслаждаясь переливами слога и стиля, возмущаясь поведением персонажей, наивно уверенные в том, что где-то там - в самом конце - обязательно забрезжит свет. Если не любви, то хотя бы надежды...

После мучительной предыдущей части "Сторона Германтов" (или "У Германтов", но я читала в обновлённом переводе Е. Баевской) "Содом и Гоморра" был почти как глоток свежего воздуха. Я читала роман в классическом старом переводе (поскольку перевод Баевской пока не был издан) и, кстати, не заметила совершенно никакой разницы ни в переводе, ни в стиле переводчика, ни в примечаниях. Поэтому в дальнейшем гоняться за обновлёнными переводами не буду, уже не вижу в них смысла. Да и моя страсть к Прусту после первых двух томов несколько поугасла, потому что третья часть оказалась одним невыносимым монотонным кошмаром. А вот "Содом и Гоморра" напомнили мне о том хорошем в творчестве Пруста, что заставило меня полюбить его после прочтения "В сторону Свана" и "Под сенью дев".
От первой части здесь вновь воспоминания о Комбре, о бабушке и о детстве главного героя. Тут они уже не такие наивные и первозданные, герой вспоминает их скорее сквозь призму лет, будучи уже взрослым, но пока ещё достаточно молодым человеком, привязанным к воспоминаниям детства. Здесь также вновь возникает история Свана - уже в преломлении отношений главного героя с Альбертиной. Он, всегда сипатизировавший Свану, невольно примеряет на себя его роль обманутого ревнивца, который, впрочем, и сам не без греха. И здесь возникает подобная парадоксальная ситуация: главный герой, как и Сван в своё время, заводит что-то вроде несерьёзных отношений без обязательств, постепенно оказываясь настолько сильно в них затянутым, что поначалу лёгкая интрижка вызывает у него глубокие страдания.
Есть здесь и смысловые отсылки к другим томам. Так, главный герой (которого, кстати, читатели нередко именуют "Марсель", хотя в романах нигде его имя не упоминается, но известно, что это образ самого Пруста) вновь возвращается в приморский отель Бальбека, где когда-то отдыхал с бабушкой и впервые встретил Альбертину в компании подруг. Теперь же бабушки с ним нет, а Альбертина стала кем-то вроде его девушки. Он уже достаточно самостоятелен, и, несмотря на то, что на отдыхе его сопровождает мать, совершает регулярные поездки, прогулки с Альбертиной и светские посещения. А мать приехала в отель скорее потому, что он также навевает ей воспоминания о её умершей матери, бабушке главного героя. Какой-то душевной близости между нею и сыном (какую ещё можно проследить в первом томе) уже нет.
Внутренние изменения главного героя, ещё более отчётливо отражаемые уже знакомыми читателю из предыдущих томов декорациями, хорошо иллюстрируют не столь явно заметное, но очевидное течение жизни, когда события вроде бы повторяются из раза в раз, окружающий пейзаж не меняется, но тем не менее время не замедляет своего хода. В этом проявляется тон всей задумки романа, его меланхоличная темпоральность.
Никуда не исчезли и мотивы из "Стороны Германтов": огромная часть книги описывает светские приёмы, которые посетил главный герой. Может быть, они занимают около половины всего романа. Это, конечно, для меня воспринималось тяжело: множество имён, разговоры персонажей между собой на двести страниц - причём разговоры, посвящённые сплетням, политике, различным историческим экскурсам, обсуждаемым в самых незначительных деталях. В этот раз, к счастью, подобные эпизоды были не так часты и хотя бы разбавлены другими событиями и размышлениями, поэтому читать было не так утомительно (после "Германтов" я совсем не была уверена, что продолжу семитомник). Наконец, на этих светских раутах (и не только на них) одной из центральных тем становится фигура барона де Шарлю и его внезапно обнаруженной и ставшей чрезвычайно дискуссионной ориентации. "Содом и Гоморра" в принципе открывается достаточно откровенным эпизодом, в котором главный герой замечает интерес барона к случайному молодому человеку из прислуги его знатных соседей и подглядывает за молниеносным развитием этой взаимной симпатии. Это порождает в нём интерес к природе и проявлениям влечения к своему полу. Он рассуждает то с философских позиций, то с натуралистических, вызывая в памяти живые примеры тех из своего окружения, кто замечен или мог бы быть замечен в подобном влечении. В конце концов, интерес к природе однополой любви приводит главного героя к какой-то, можно сказать, маниакальной мнительности, влияние которой на его собственные взаимоотношения с Альбертиной достигает пика к финалу романа и, очевидно, будет развиваться в следующей части.
Итак, романом я, после неудачи с "Германтами", неожиданно довольна. Он воплощает в себе всё то лучшее, что я полюбила у Пруста: пронизанный ностальгичностью и тоскливым ощущением преходящего времени, он возрождает темы и эпизоды, полюбившиеся в предыдущих частях, при этом вводя в повествование нотку напряжения посредством сложных и неоднозначных отношений главного героя с его возлюбленной. А сквозная тема, вынесенная в заглавие романа, по-новому оттеняет все те уже знакомые читателю мотивы, а также делает развитие его отношений с Альбертиной ещё более напряжённым.

 Это было никак. Пространные расуждения, ненужные воспоминания, не имеющий ничего общего с сюжетом. Я практически продиралась сквозь всю эту "воду". Мне кажется, что из книги мог бы получиться неплохой рассказ, есди бы автор оставил только процентов 30 от основного текста и убрал бы кучу ненужных персонажей.

Отдельный минус - это отсутствие диалогов. Как? как так можно-то? Уж не знаю, о чём думал автор, но диалоги бы явно сделали эту книгу лучше. ФЯ заметила, что это распрпостраненное мнение, т.к. у некоторых встречается  то же замечание.

Может я что-то упустила или не поняла, или же поняла, но не так... но особых чувуств и любовной линии я тут тоже не разглядела. Такое ощущение, что герои мучаются и страдают, не понимая, как бы вообще "отделаться" друг от друга. 

В принципе, я допускаю такой вариант, что Пруст - не мой автор, и кому-то может бесконечно нравиться его творчество. Как говорится: на вкус и цвет...

Объём написанного о «Поисках…» - монографии, комментарии, лекции, рецензии – давно превысил размер самой семитомной эпопеи. Кто-то утверждает, что всё содержание романа – воплощённый сон, забывая о хронической бессоннице Марселя; кто-то настаивает на строгой реальности происходящего и автобиографическом характере сюжета, подробно исследуя прообразы героев и описанных в романе событий; для других - сюжет и персонажи вторичны и всё внимание, по их мнению, должно быть сосредоточено на поэтике текста. Видимо, таково качество прустовской прозы: она пробуждает в читателе писателя. Хотя сам Пруст, думается, писателем не был, как и Ван Гог не был художником.

Творчество или искусство не ощущалось ни Прустом, ни Ван Гогом на протяжении всей их жизни как единственно возможное призвание, даже наличие таланта ставилось под сомнение. Но была одна цель – подчинить своё существование высшему смыслу, преодолеть обыденность повседневной жизни. Оба люди сверхчувствительные, обострённого духовного склада, воплощающие высокое нравственное начало, они рефлексируют по поводу своей личности, деятельности, окружающего мира в поисках смысла жизни: Ван Гог ищет его сначала в религии, потом в семье, и наконец, обретает в живописи; Пруст – пытается обнаружить высшую цель в «высшем свете», затем, также безуспешно, в любви, и в итоге находит в литературе. Искусство – и только оно одно - стало для них исчерпывающим содержанием жизни.

Марсель постиг эту Истину, как может показаться, почти случайно - ступив на неровную мостовую во дворе особняка Германтов. В действительности, это был закономерный итог длинного, но целенаправленного пути. Но обрёл герой Пруста, скорее, волю, а не время – время так и осталось навсегда утраченным, неуловимым, ускользающим. Весь в осознании самого себя, Марсель, кажется, заменил настоящее прошлым, жизнь – воспоминанием о жизни; взгляд его словно всегда обращён назад, но не в будущее. «Жизнь может быть понята только в обратном направлении, но прожита должна быть - в прямом».

Удивительно, Пруст родился в 1871 году, над «Поисками…» начал работу примерно в 1907 году и окончил первую версию романа в 1911-ом. Но что такое творческий Париж того времени? Это уже Аполлинер, Пикассо, Модильяни. Центром «нового искусства» становится кафе Ротонда на Монпарнасе, а Пруст – завсегдатай Cafe de la Paix и отеля Ритц. Он словно живёт в другую эпоху и в другом городе. Он будто современник Гонкуров, но не Рильке, Ренуара, но не Мунка, Гарнье, а не Гауди. В своём романе он тщательно выписывает образ импрессиониста Эльстира, в то время как на Салоне независимых 1906 года «правят бал» Брак, Кандинский, Маркусси. Пруст так же далёк от современности, как теории Сен-Лу об искусстве войны от 1914 года.

Пруст – писатель Бель Эпок, эпохи безвозвратно уходящей, кажется, в своём романе он воспевает буржуазное общество, но на самом деле пишет некролог. И в то же время, как говорил Кьеркегор, «чтобы по-настоящему овладеть благом, надо его потерять, а затем обрести вновь». Так, «цикл Альбертины» появляется в романе только после смерти Альфреда Агостинелли; так, ускользающему прошлому противопоставлена сила памяти и величие разума, и бытие превращается в писание.

Ирония судьбы: Ван Гог и Пруст не были модернистами, если понимать под модернизмом «отрицание и разрыв с прошлым», один был учеником Рембрандта и Милле, другой – последователем Сен-Симона и Шатобриана. Но каждому из них было суждено навсегда преобразить классическое искусство, не просто открыть путь авангардным течениям, но сделать невозможным возвращение «искусства традиционного» (рискнём предположить, что именно Пруст вдохновил Набокова на создание «Лолиты»). Взгляд двух гениев был обращён в прошлое, возможно, поэтому их искусство оказалось в будущем. А они сами обрели бессмертие.

Добро пожаловать в ад.
Ад любви. Вместо Вергилия — Марсель Пруст, гомосексуалист, точнее, бисексуал.
Не бойтесь. 5 кругов ада уже пройдены. Беглянка — 6, предпоследний том эпопеи «Утраченного времени».
Шестой круг ада. Как известно, в 6 кругу, царила вечная скорбь и мучились еретики.
Сторожами были сёстры Фурии, со змеями вместо волос.
Эдакие Лилит, мстящие… мужчинам, точнее, тем, кто превращает любовь — в темницу, мучая её и сковывая свободу крыльев.
Фактически, шестой круг ада — Гоморра.
Таинственное и автономное царство в аду, сапфических женщин: главная героиня романа — Альбертина, ушла от мужчины… к женщине.
Как и положено в 6 кругу ада — у стены стоят голодные, раскрытые гробы, полыхающие не то огнём, не то осенью, в которой призрак обречён пребывать — вечно.
Осень, как место расставания? Осень — приглашение в ад?

Постель посреди осени, застеленная туманом. Птицы летают в комнате: зрачок комнаты темно расширен: комната стала миром, и его замело осенью и печалью.
Возле постели стоят гробы.
В их раскрытости, обнажённости, есть что-то развратное.
Они в сумерках и лиственных плесках осени манят, подобно Сиренам: манят лечь с ними. Войти в них… медленно.
Человек в постели закрывает лицо руками.
Открылось со стуком окно и в комнату влетело два алых листа: сердцебиение воздуха.
Руки, мокрые от слёз, опускаются, медленно, как одеяло на лице ребёнка, укрывшегося с головой, от чудовищ.
Никаких гробов нет.
Возле стены стоят раскрытые чемоданы с женской одеждой.
На голубом, как высокое небо августа, платье, лежит кленовый алый лист…

Достоевский писал, что если бы человечество умерло и предстало пред богом, то оно протянуло бы ему всего одну книгу: Дон Кихот, сказав: так мы поняли жизнь, Господи!
Книгу Пруста, не донесут до бога, даже контрабандой.
Только представьте: голубой и прохладный прибой цветов в раю.
Лежит ангел. Крылья его дышат медленной, солнечной рябью, то накрывая его почти с головой, то отступая.
Дует ветерок, листая крылья, словно страницы.
Вокруг играют счастливые дети.
Ангелы кружат в высокой, бесконечной лазури, как ласточки, вместо писка, вычерчивая в синеве мелодии чувств.
Достоевский с Набоковым идут по лугу и ловят бабочек.
Они не помнят, что написали Преступление и наказание, Лолиту. Не помнят об аде страстей.
Они помнят что-то другое, странное, как вместе написали роман: Бегство с земли.

Слышится плачь. Достоевский с моложавым Набоковым оглядываются на ангела в цветах.
На груди его, как открытое сердце, лежит книга Пруста, и перелистывается ветерком: каждый лист — как солнечное сердцебиение воздуха.
Заалевшие крылья ударяются по цветам, словно руки в бинтах (порезаны запястья).
Всё смолкло в раю. Ангелы в небе затихли.
Островок ада, лунно взошёл в раю…
Этот роман Пруста, быть может раздают у входа в ад, спрашивают лишь одно: вы любили на Земле?

Пруст очень точно, инфернально точно описывает анатомию разлуки: человек умер, а над ним смутно светят белые силуэты крыльев, словно врачи, грустно сошедшиеся над несчастным, для вскрытия.
Пруст описывает, как боль разлуки, вскрывает в душе все прежние боли разлук и трагедий, начиная с детства.
Помните, как Наташа Ростова, шёпотом, говорила Сонечке у вечернего окна о том, что когда вспоминаешь, вспоминаешь.. порой можно до того довспоминаться, что словно бы помнишь то, что было тогда, когда тебя ещё не было.
Мир обращается в сплошную рану, где нет ни тебя, ни бога, ни человека вообще.
Герой Пруста — словно Диоген времени, ищет при озябнувшем свете фонаря воспоминаний, не человека уже, но — любовь, Беатриче в Аду.

Айседора Дункан однажды заметила, что в мире есть лишь один стон, один крик, и не важно, стонет ли это человек на смертном одре, стонут ли это любовники в жаркой и смятой постели, стонет ли это женщина во время родов или кричит родившийся младенец, навек удивившийся и ужаснувшийся — миру.
Всё есть крик и разлука: младенец покидает мать, любовники расстаются, душа покидает тело, немым и чёрным криком растут бездонные пространства между звёздами…
Я читал первые 26 стр. романа несколько дней: мне физически было больно дотронуться до книги.
Была попытка самоубийства, новая попытка души — убежать к звёздам.
Близкий мне человек покинул меня. Разум, тоже сделал попытку к побегу, но был ранен в спину и упал в цветы поздней осени.
Вместе с нм синхронно упал и тот, кто стрелял: в комнате, возле окна.

Я боялся возвращаться домой, зная, что там меня ждёт книга Пруста — Ад.
Возвращался ночью.
Не включая свет, садился в кресло, закуривал и смотрел на тёмный столик, где была книга, молча смотревшая на меня.
Книга Пруста стала для меня карамазовским чёртом: я просто сидел в темноте и говорил с ней, и плакал, рассказывая где я был, что делал.
В книге, Марсель чудесно описывает один момент расставания, до боли знакомый многим из нас: силы уже на исходе, мыслей уже нет, и губы, как лунатики на карнизе ночи, подушки, не важно, шепчут милое имя того, кто ушёл (это ещё образы не Пруста, а мои, моя, боль.).
Какой-то памятью сердца, Пруст очерчивает образы не то ада, не то рая: мозг превращается в стену, которую, кто-то, шутя, исписал милым именем.
Пруст сравнивает эту перелётную стайку имён, взметнувшейся в небо, с покачнувшейся веточки губ (прости за этот образ, Марсель, это личное, ты поймёшь), с птицами.
Правда похоже на наш сон из юности, когда мы писали во сне и не только, имя нашей любимой на доске, когда нас вызвали к доске? Заполняли вечернее пространство доски именем, что разрывало сердце, пока учительница не стирала их грубо, а они проявлялись вновь.. как милое лицо при проявке фотографии, и на всех уроках дети проходили имя возлюбленной: кому Онегин писал письмо? Ей! В какую африканскую страну отправился Гумилёв? И снова её милое имя!
Последние слова Джордано Бруно перед сожжением? Её, Её милое имя!!
Вспоминается цветаевская строчка: имя твоё — птица в руке!

У Пруста есть строчки, похожие на сверхновые звёзды.
Вроде смотришь, звезды, красота и боль. Всё как положено.
А приглядишься и увидишь, что вот эта вот строчка — нейтронная звезда, сердце мёртвой звезды: её плотность так велика, что свет её уже почти не покидает.
Щепотка этой звезды на Земле, весила бы десятки, тысячи тонн.
Эту тайну знают влюблённые, когда словно бы вес целой ночной улицы, мерцающей звёздными огоньками, ложится им на сердце.
Почему же в чудесной метафоре Пруста, мозг — стал стеной?
Та самая стена города Ид, в 6 круге ада?
Нет. Просто Пруст… словно бы вскрывает ангела на операционном столе, и читатель с изумлением следит за тем, что же ещё сверкнёт в руке врача, и читатель с ужасом узнаёт что-то знакомое, словно ангел есть в каждом из нас, но мы вспоминаем о нём когда любим или… когда нам хочется умереть.

Пруст проводит симметричную параллель между разумом и пленницей — Альбертиной, совершившей побег.
Разум пытается разобраться в причинах утраты и боли, но как все дороги ведут в Рим, так все тропы сердца, ведут к любви.
Разум становится перед фактом своей тотальной немощи.
Любовь для него, ещё более безумная и таинственная вещь, чем ангелы и бог, только с той ошеломляющей разницей, что разум начинает ощущать эти крылатые голоса, разум словно бы падает на колени, принимая доводы сердца.
Разум в горе, впервые становится чувствительным и чувствует боль.
Чувствует, как что-то во тьме касается его, а он пока ещё не видит, что именно, и от этого ему ещё более жутко.
В некоторой мере, читатель видит в телескопичность стройно выстроенных страниц, словно линз, зарождение звезды ( или её утраты?) гомосексуальности и таинственной жизни на этой звезде, где быть может нет пола вообще а есть сплошная душа.
Альбертина — как женственная природа Марселя, с которой у него роман, и которая тянется не столько к женщинам, сколько к душе человеческой.
Беглянкой, неминуемо окажется либо душа твоя, полюбившая мужчину, либо лунная, оборотная твоя душа, полюбившая женщину.
Наивен или намеренно глуп тот, кто считает гомосексуализм — нормой. Он, как и творчество, любовь — болезненное кровотечение души. Вопрос лишь в том — внутренее или внешнее.
Желание приручить любовь, искусство, пол — разве не тоталитарно и жестоко? Потом уже не видно, как они кровоточат. Марсель так хотел приручить Альбертину...

Стена, с начертанными на ней именами…
Похоже на ветхозаветный образ, правда?
На пиру Вавилонского царя — огненные письмена проступили на стене: взвешен, исчислен, измерен.
Как известно, Вальтасар лишился разума и ел на коленях траву, как животное.
Нечто подобное происходит и с Марселем.
Признание разумом любви — как высшего начала мира.
Возвращение разума к любви, словно блудного сына.
Что мы без любви? Даже не животные. Эти милые хвостатые и рогатые, эти чертинята природы, по своему любят.
Нет, без любви мы что-то бесконечно малое, как дрожащий тростник Паскаля пред звёздной бездной.
В идеале, именно дрожащий тростник должен был есть Вальтасар: со-ли-псизм исчезновения..

Что нам Экклезиаст, с его — «всё суета сует»?
Каждый любивший и утративший любимого человека, знает, как мир может в миг стать суетой: ничего не хочется, всё пусто и не имеет смысла: звёзды, люди, строчки писем, прекрасные страницы книг, сердцебиения, словно бы написаны один мелом и бессмысленно движутся в разные стороны.
Как от звука ногтя по школьной доске — мурашки по сердцу, так и при чтении Пруста, было чувство, словно бы врач, копаясь во внутренностях ангела, увлёкся, заплакав, и… ковыряет уже стол, на котором простёрт ангел.
Пруст пишет, что в разлуке, боль так сильна, что желание прекратить её… сильнее, чем желание вернуть любимого.
Это же… дословное описание души, ставшей чёрной дырой, погасшей звездой, которую не может покинуть свет, последовав за той, кого любит.
Или же… тут бессознательный порыв бессмертной души, вслед за бессмертным чувством? — Если умереть самому, прекратить боль, и если бы мертва была и любимая, то никто ни от кого не смог бы больше уйти: тел больше нет, и души обнялись бы навека, среди звёзд.

В какой-то миг, при чтении Пруста, моя душа вскрикивала: хватит, хватит, довольно!!
Но врач в белом халатике, похожем на накинутые на плечи, крылья, тихо плакал и копался в простёртом на столе ангеле, истекавшем человеческой кровью.
Я с ужасом видел, что врач уже режет себя: его ланцет проходит сквозь гордость и эго, так часто мешающие нам любить когда мы вместе и отдаляющие любимого человека от нас, когда мы в разлуке, мешая нам бросится к нему навстречу: ах, сколько раз душа бросалась, сквозь двери закрытые, стены, а несчастный разум и тело наблюдали за ней, грустно улыбаясь…
Более того, я точно знал, что ангел истекал моей группой крови, второй группой: ангел истекал кровью там, где было больно и мне: под левой грудью, в животе, шее, на левом запястье, в паху…
Это невыносимо! Эта книга — приглашение в ад!

Боже мой, как часто я слышал, коробящие мне сердце, как от ногтя по стеклу, слова женщин: ах, Бальзак, как он понял нас, женщин! Ах, Достоевский, Моэм, Толстой!!
Словно женщина, это какой-то механизм, фатальный и повторяющийся, из-за какой то древней ошибки, боли, словно вздрагивающие плечи плачущего во тьме постели человека, и теперь этот механизм можно легко предсказать.
А что теперь? Не женщина, но — душа во мне, читая Пруста, бросалась в темноте от меня, курящего в кресле, припадала к столику и лежащей на ней книге, гладила её, целовала даже, шепча: боже, как ты меня понял, Пруст!
Меня! Не мужское и женское во мне, а нечто цельное и бесконечно большее — душу!

Боже мой! сколько раз я шептал имя любимой в ночи одинокой постели, в ночи яркой сутолоки города!
Имя любимого человека превратилось в полустёртые чётки, которые непрестанно перебирали губы…
Стена разума, пола, с дрожащими, словно листва, именами любимого человека, прозрачно вспыхнула, став окном.
Комната наполнилась множеством голосов и светом далёких звёзд.
Голоса и звёзды, мучительно нежно, смешивались: звёзды были заселены именами моей любимой!
Свет звёзд падал в сумерках на книги любимой, её бокал, заколку…
Стен больше не было, они блаженно опали, словно окровавленная повязка с руки.
В тишине, среди звёзд, кровоточило сердце, словно рана.
Пола больше не было. И тела — не было.
Любимой, тоже не было, словно бы симметрично, крылато с полом и телом: пол и тело и любимую в комнате выключили в комнате, словно свет.
Меня, как только меня — больше не было.
Был я с любимой и я без любимой.
И что самое безумное (шизофрения расставания?) меня без любимой было столько же, сколько и с любимой: её милая расчёска, чёрный вязанный свитер, милый запах на одинокой подушке и даже зеркало в ванной, в котором мы больше не отразимся вдвоём — это я, и там, где, где на той стороне ночи и другого города, она — это тоже, я, и я не знаю, что эта часть меня — делает.
Может быть ей больно.. а я не чувствую. Её могут причинить ад, а я не почувствую, словно меня уже и нет.
Смотрю на её милый силуэт в сердце, как героиня в стихе Тютчева, смотрела на письма на полу, словно душа на сброшенное ею тело.
Без неё — меня больше нет. А быть может и не было.

Пруст гениально обыгрывает эту распятость чувств, фотографический негатив благой вести: душа, в аду расставания, обречена подходить к милым, невинным вещам, касаться спины их воспоминаний, и, опустив глаза, говорить им о том, что любимой больше нет, что мира прежнего — нет.
Страшно взять вещь в руку: разожмёшь ладонь, а заколка бабочка, невесомо зависнет в воздухе, потеряв вместе с весом, и смысл.
Эта боль расставания, экзистенциально уравнивает утрату любимой и утрату мира.
Марсель боится себе признаться, что нечто в нём, любит Альбертину больше, чем он может любить, что ему в полной мере мешает любить — он сам: гордыня, эго, быть может — пол.
Марсель спускается в пещеру воспоминаний своих об Альбертине, словно Орфей, к Эвридике.
Может тайна обернувшегося Орфея, и трагедия, в том, что он обернулся ещё до входа в пещеру, на вечер и светлый шелест листвы: прощально обернулся на себя, прежнего, на всё то, что участвовало в его любви к Эвридике, и теперь всем этим нужно пожертвовать.. ради той, кто стал целым миром.
Тема двойничества Достоевского, у Пруста углубляется подпольем и пещерой гомосексуальности: Марсель поручает своему другу разузнать о сапфических пороках беглянки (эхо реальных событий - от Пруста сбежал его 'друг'), но в итоге, эта Орфеева тень Марселя, обретает гомосексуальные черты и женится на былой любви Марселя, фактически, Мнемозине.
Марсель теряет всё - любимую, друга, сосредотачиваясь на творчестве: тени забвения и смерти окружили его, и лишь чистый голос детства пробивается ариадновой нитью спасения.

У Пруста, мотив высшего счастья, переживания красоты и трагедии, связан с детством.
Но в данном романе — или мне, смотрящего на роман, как в зеркало боли, это только кажется?, — данная тема предвосхищает философов экзистенциалистов.
Женщина, бросившая мужчину, обращает его.. нет, не в несчастного и беспомощного ребёнка — ах, Марсель лишь смутно мечтает, что как в детстве, когда он спал в темноте на постели, и ему снилось что-то страшное, могла войти мама, словно ангел, тепло и как-то бархатно наклонившись, поцеловав в лобик, накрыв одеялом, по самую душу, — а в нечто бесформенное и бессмысленное вне женщины — в нечто абортивное, исторгнутое из неё, ибо он был в ней и телом и душой — всем обнажённым бессмертием своим.

• Прощай, малыш.

Итальянский режиссёр, Паоло Пазолини, комментируя свой фильм «Медея», сказал: вообразите апостола Павла, упавшим с лошади и не обретшим, но утратившим бога.
Герой Пруста, с утратой женщины — теряет всё: неверие своё, бога, ощущение жизни, себя, время…
Читатель наблюдает предельный экзистенциализм, оставляющий позади даже Сартра.
Все знают, даже не читавшие Пруста, об эффекте печенья Мадлен, описанного в 1 томе: В сторону Свана.
Марсель пробует печенье с липовым чаем. Оно ласково тает во рту и смешивается с воспоминаниями детства: чудесное синее утро у бабушки, пробуждается на языке вместе с пением птиц и шелестом листвы: нёбо становится небом воспоминаний, души.
Это фактический образ причастия красоты, которое однажды просияет любовью и счастьем, уже другим, телесным причастием: теплотой женского запястья, плеча…

И вот, спустя время, в сумерках опустевшей комнаты, на полу лежит душа и её тошнит.
Нет, не печеньем Мадлен, но — временем, всей памятью счастья, улыбок, лазурью плещущего неба в парке в листве высоких лип.
Мрачнейший образ извержения изо рта — причастия.
Помните надрывную строчку Есенина? — «Тело, Христово тело, выплёвываю изо рта!»
Роман развивается в душной обстановке клаустрофобических, дышащих осенью и небом, жёлтых стен
Преступления и наказания, только в перевёртыше фотографического негатива: Порфирий Петрович совершил преступление. Что то страшное для любви и свободы любимого человека, и теперь он мечется в бреду на постели, раскаивается и стыдится этого, разговаривает в сумерках комнаты сам с собой, на два голоса: женского и мужского, и ещё женского, другого, и мужского, незнакомого..
В сумерках слышится плач и смех. Плечи вздрагивают, словно занавески у приоткрытого кем-то окна…
Ах, письма Марселя и Альбертины.. похожи на фехтование ангелов: ни тот, ни другая, не сознаются даже не в том, что им больно, и они умирают, а в том — что они уже, умерли, но почему-то стыдятся своего общего бессмертия, говорящего о том, что они оба — любили.

Иногда кажется, что у Марселя под кожей течёт не тёплая кровь, а, сразу — душа, воспоминания, детство.
Сделаешь надрезик на руке, и по запястью потекут голубые веточки времени.. утраченного, вечно убегающего от нас.
Я проверял. У меня течёт почему-то.. душа. Тёмные веточки души в сумерках комнаты.
Даже душевное, телесное изменение Альбертины, ставшей в глазах Марселя уже не такой красивой (располнела) кажется ни чем иным, как евхаристическим символом липового чая и печенья Мадлен, блаженно размягчённого в первые мгновения их тёплого слияния во рту.
В детстве, во время причастия, я прикусил до крови губу, нежно задумавшись о девочке.
Сладостная мысль о ней, тепло смешалась с мыслью о боге, окрасив моё детское сердце невиданным образом божественной девочки: я был в том миг нежным грешником, язычником, христианином и чем-то ещё… о чём пытался сказать Пруст.

Марсель — Пигмалион воспоминаний, как и многие из нас, мучительно открывает для себя истину, что идеальное ощущение человека, без утраты своей свободы, и его, возможно лишь в трагизме импрессионистического расстояния воспоминаний и утраты.
Впрочем, это можно сказать и о счастье, истине.
Неспроста в романе появляется затравленным солнечным зайчиком, образ сексуального надругательства над ребёнком: с утратой любимого, мы становимся беззащитными, бескожными и ранимыми, как дети, в грубом и нелепом мире взрослых.
Словно бы мир без любимой кончился, провернулся с тёплым, лёгким шелестом, похожим на дождь на окне, как киноплёнка в кинотеатрах прошлого, после окончания фильма, и душа вновь оказалась в начале своего бессмысленно-прозрачного существования детства, идущего навстречу любимой.
Поэма Перси Шелли — Адонаис, выросла, крылато разрослась в своей мировой скорби, до романа романов: Беглянка.
Так плачут только по утраченным небесам и умершему богу.

Боже мой, Пруст! Что ты наделал! Что ты написал!?
Невыносимо прекрасно. До боли… прекрасно.
Страшно с тобой провести эту ночь. Осталось дочитать всего пару страниц..
Через несколько дней откроют мою квартиру, войдут, и увидят страшное: на полу лежит мёртвый молодой человек.
На липовом столике, возле него, в сумерках, лежит на спине — книга Пруста: Беглянка, в которую воткнут нож.
Ах, как мне хотелось подбежать ночью к книге Пруста, схватить её и бросить в окно, запустив её далеко-далеко, как чёрт в Карамазовых, запустил топор, ставший спутником Земли.
Из книги Пруста, вышел бы идеальный спутник Земли, на которой полыхает осень, нет бога и быть может нет уже никого: и для кого я всё это пишу?
Маленький, комнатный Ад, летит вокруг Земли…
Пролетает возле круглого, навек удивлённого окошка космической станции, с не менее удивлённой в нём женщиной.
Почему у неё на глазах блестят слёзы?

Это невероятно глубокая и трогательная работа, которая заставляет задуматься о времени и памяти. Я была поражена тем, как автор умело передает свои мысли о том, как прошлое влияет на наше настоящее. Чтение этой книги — как прогулка по лабиринту воспоминаний, где каждое слово вызывает яркие образы и эмоции.

Пруст мастерски описывает детали, позволяя читателю ощутить атмосферу эпохи. Его герои кажутся живыми, а их переживания знакомыми. Я особенно ценю, как в книге поднимаются темы любви, утраты и поиска смысла. Это не просто роман — это философское размышление о жизни. После прочтения я почувствовала, что взглянула на свою жизнь с новой перспективы. Рекомендую всем, кто хочет задуматься о своих собственных воспоминаниях и времени!

Субъективное впечатление и, вероятно, ошибочное, но для меня история Содома и Гоморры - трилогия, начинающаяся собственно томом «Содом и Гоморра» и продолженная в «Пленнице» и «Беглянке» - делит весь цикл «Поисков…» на две части. Вернее, рассказ о противоестественных влечениях, «воспитании чувств» и любви-ревности воспринимается как некое затянувшееся отступление от «главной линии» повествования. Поэтому кажется, что финальная часть «Беглянки» - без больших потерь для романа в целом - могла бы последовать сразу же после заключительных страниц третьей части «Поисков…», «У Германтов».

Подобное предположение нельзя назвать обоснованным: как известно, заключительная глава последнего тома была написана Прустом сразу же вслед за первой главой тома первого, и в целом «Поиски» - самый «унитарный» роман в истории литературы, деление его на части - не более чем условность. Но какую же испытываешь радость (и предвкушение последнего, ключевого тома эпопеи), когда Марсель ближе к финалу «Беглянки» внезапно вспоминает (или осознаёт), что он «ищет прошлое».

Уже давно стало общим местом утверждение, что Пруст преобразил искусство романа, хотя саму суть «преображения» многие понимают по-разному. Но всё же… С определённой долей условности можно назвать некоторые признаки таланта в искусстве (быть может, талант слишком «сильное» выражение и правильнее будет сказать способностей): в музыке это - абсолютный слух (что проверяется на диктантах на уроках сольфеджио), в живописи (по аналогии) – абсолютное зрение, умение «переносить» на бумагу увиденное. Предрасположенность к литературе определяется умением придумывать истории – именно придумывать, а не рассказывать, владение словом уже техническая сторона. Таким образом, писатель – это в первую очередь сочинитель, выдумщик, а главное необходимое для этого качество – воображение.
Пруст, кажется, отрицает вымысел как обязательное «качество» текста, но требует фантазии от читателя. «В поисках утраченного времени» скучная, затянутая, нудная книга? Оставьте увлекательные романы в удел читателям без воображения!

Пруста нередко обвиняли в чрезмерном автобиографизме, говорили, что он пишет не роман, а мемуары «несколько сумбурные, далеко не всегда достоверные и подчас изрядно скучные». Но это лишь часть правды: «Поиски…» ценны и интересны не подробностями «личной жизни» Пруста, не описаниями «света» как такового, но точностью, глубиной и оригинальностью наблюдений автора/героя; той индивидуальностью, которую Пруст вложил, а может быть, наоборот, извлёк из своего произведения. Его мысли по поводу литературных, художественных и музыкальных произведений, природных ландшафтов и архитектурных достопримечательностей, психологии и чувств окружающих, собственных впечатлений и ощущений богаче самих «переживаемых» объектов и явлений, «насколько страдание психологически сильнее, чем сама психология».

«Беглянка» возвращает повествование к его лейтмотиву: теме времени, бергсоновскому соотношению «восприятия» и «воспоминания». Но, может быть, был прав Жиль Делёз, когда говорил, что сущность Поисков состоит не в памяти или непроизвольном воспоминании, а в постоянном обучении и поисках истины, которые «обращены к будущему, а не к прошлому».

Фокстрот. Почему-то авантюру с чтением "Обретенного времени", предпринятым через пять лет после "Свана" и без намерения когда-нибудь вернуться к промежуточным пяти книгам эпопеи, обозначала этим словом. Не в смысле танца, но в значении "лисий скок". Своего рода аналог ходя конем - прыжок от начала к завершению. Зачем? Затем, что начатое когда-то следует должным образом заканчивать, хотя бы даже промежуточная стадия казалась пустой тратой времени.

Еще захотелось испытать себя: а что, если прочитанная за это время тыща книг, многие из которых были довольно сложными - что, если переменила мое отношение к Прусту, сделала более терпимым, научила находить удовольствие в его тягучей аллювиальной мути? С прискорбием констатирую, чуда не случилось. Нет, самое начало позволило надеяться. Там речь о Первой Мировой, много хороших книг читала за прошедшие годы на эту тему, из последнего пронзительная "Смерть героя" Олдингтона и саркастичный "Человек без свойств" Музиля.

Было интересно, как осмыслит стремящийся во всем дойти до сути литературный дар Пруста, феномен энтузиазма начала войны, абсолютно одинакового во всех странах-участницах. По сути, то было первое проявление массового психоза, сгенерированного СМИ на службе государственной машины пропаганды. Уникальный опыт оболванивания масс, промывания мозгов в промышленных масштабах на материале девственного, в смысле критического осмысления происходящего, общественного сознания.

Время, когда индивид, желавший дистанцироваться от участия в ура-патриотических действиях ставился в положение персоны нон-грата, вынуждался давлением социума вступать в ряды, даже не будучи подлежащим обязательному призыву. Разочарование и понимание, в какую подлую игру втравлены властями предержащими, приходило очень скоро. Вместе с осознанием масштабов легализованного обмана. У всех. Не у Пруста. Он как человек в пылающем со всех углов доме, что недовольно морщится, обнаружив пятно на любимом галстухе, которым намеревался завершить туалет, отправляясь с визитами.

Сокрушается о том, что Сен-Лю и многие другие достойные господа ушли на фронты Но, ах, он такой душка, когда приходит в увольнение в этой своей офицерской форме и рассуждает о героизме, проявляемом соотечественниками - ведь в мирное время все эти буржуа и не узнали бы, что способны на такое самопожертвование! Брюзжит по поводу салона госпожи Вердюрен, серией удачных марьяжей и своевременым вдовством хозяйки обретшего статус законодателя мод. Впрочем, и сама она теперь герцогиня Германтская, какой пассаж! Кто бы мог представить подобное двадцать лет назад.

Германты уж не те. Свет уж не тот! Барон Шарлю, публично признавший гомосексуальные наклонности. подвергнут остракизму, пережил инсульт и униженно кланяется даме, от которой в прежние времена отвернулся бы с негодованием. Великая Бирма вынуждена уступить пальму первенства бывшей даме полусвета Ракель, и та выдерживает в приемной ее дочь с зятем, явившихся засвидетельствовать почтение во время стихотворного вечера у Германтов - О времена, о нравы!

Это я еще умалчиваю о навязчивой гомоэротике, к которой великий человек возвращается во всякую удобную (а чаще неудобную) минуту. Париж сильно потускнел, когда столько привлекательных мужчин в войсках. Каким счастьем для красивого офицера было бы спасти в бою красавца ординарца. Хм, публичный дом гомосексуалов с плетьми и прочим БДСМ-антуражем. Но главное все-таки в том, что у разваливающегося на куски мира есть Марсель, один умеющий сохранить и вернуть ему утраченное время.

И зря, совсем зря он сомневался насчет своего литературного дара. Прямо даже был близок к отчаянию, считал себя бесталанным. Нет, наступил на чуть смещенный относительно горизонтальной оси камень во дворе замка Германтов, вспомнил во всей совокупности венецианскую площадь Сан Марко и понял, что его великий талант в возвращении нам, неразумным, утраченного времени. Нет, илистая болотная муть Пруста не та вода, в которую когда-нибудь захочу войти снова.

Друзья, время все-таки можно обрести, и есть счастье на этой скорбной земле! Последний том великого цикла оказался столь же хорош, как и ранние. Подобно гигантскому космическому удаву, медленно заглатывающему свой хвост, повествование замыкается в вечное и неразделимое кольцо и причины объединяются с предшествующими им следствиями в великом круговороте жизни. Звезда Марселя закатывается, скорость падает с околосветовой до старческой и те промежутки времени, которые раньше были невероятно растянуты, теперь сжимаются и компактифицируются; вместо жадного проживания приходит отстранение, которое не в силах нарушить даже Мировая Война и бомбардировки Парижа. Is that true, that I'm no longer young? И внезапно накатывает то же чувство, и ощущаешь себя стремительно и неудержимо стареющим. Под ногами развертывается бездна рефлексии, и вооружившись "не микроскопом, но телескопом" можно видеть в глубине степенное движение миров близких и далеких людей. Семь томов "Поисков утерянного времени" возвышаются Эверестом среди литературного рельефа и попирают облака, но тем, кто преодолеет восхождение, будет открыт невероятный вид. Сейчас я осушил этот волшебный колодец до дна, но придет время - и я вновь приду к нему утолить жажду. Огромное, нечеловеческое спасибо тебе, Марсель Пруст, за твой способ бороться с забвением и смертью, за то, что ты смог отвоевать у болезни для себя и других красоту, и - самое главное - Время.