Цитаты из книги Подарок от Гумбольдта

Засобами музики людина стверджує: те, на що не можна відповісти за допомогою логіки, можна відповісти в іншій формі.

Толстой вважав, що люди самі собі шкодять тим, що їдять м'ясо, п’ють горілку і каву та смалять цигарки. Отримуючи надмір калорій та збудливих речовин і не виконуючи жодної корисної праці, вони віддаються розпусті та іншим гріхам. У зв’язку з цим я завжди згадую, що Гітлер був вегетаріанець , тому не конче покладати вину на м'ясо. Ймовірно, винне лихе серце чи недобра душа, чи, може, навіть карма, що відплачує за зло, вчинене у минулих життях.

Звісно, я був кращий за небіжчика, але часом – лише трішки.

Як каже критик мистецтва Ґумбейн, бідолах повертають до життя на канапі психоаналітика. Таке бачення навіть песимістичніше, ніж у героя Достоєвського, Великого інквізитора, який сказав: людство – слабке, потребує хліба, не може винести свободи, але жадає чуда, таємниці та авторитету. Природна схильність відчувати порожнечу і панікувати – гірша. Значно гірша.

"Я перестаю замечать время - верный признак того, что голова у меня занята более важными проблемами".

"Прочитав "Психопатологию обыденной жизни", убеждаешься, что обыденная жизнь действительно сплошная психопатология".

Неизбывное чувство, присущее людям, что где-то существует прамир — мир домашнего очага, который мы утратили.

"Размышляя на эту тему, я поднимался в лифте, желая узнать, что хотят от меня в суде, где бродят призраки равенства перед законом"

Once you had read the Psychopathology of Everyday Life, you knew that everyday life was psychopathology.

Називаючи видатних людей і царів рабами Історії, Толстой, на мою думку, помилявся. Не обманюйся, царі - це найвеличніші хворі. Маніакально-депресивні герої захоплюють Людство у свою коловерть і поривають кожного за собою.

Згідно з наявними теоріями доля людства – видовищна, оригінальна, захоплива. Коли вона не стає нудною. Примара нудьги переслідує цю видовищну концепцію історії.

"Вообще-то замечательно, когда у тебя есть мысли - будь то о звёздном небе или о категорическом императиве, о величии Вселенной и возвышенности морального закона".

"С морщинками тоже можно жить - надо лишь видеть в них следы прежних улыбок. Морщинки - как печальная пошлина, взимаемая за былое счастье".

"Поспрашивайте немного, и я выложу вам всё. Я по-прежнему открывал душу всем, кому был - до лампочки".

"Бывают дни, когда я молчу, держу свои мысли при себе и тогда чувствую, как прибывают у меня силы. А иногда не знаю, о чём думаю, пока не выскажу это вслух".

"Сочетание власти и скуки как следует не изучено. А между тем скука - хороший инструмент контроля над людьми. Власть даёт возможность нагонять скуку, вызывать застой в обществе и в застое сеять страдание. Тоска, настоящая тоска, неотделима от страха и смерти".

"Это ужасно, когда от тебя отворачивается друг. Я чувствовал себя брошенным в туннель, в котором мчится экспресс. Остаётся только прижаться к стене или упасть между рельсами и молиться, молиться".

"Хотя бы по эстетическим соображениям я не принимаю взгляд на смерть, который разделяет большинство человечества и который почти всю жизнь разделял я сам. Я вынужден отрицать мнение, что такая великолепная штука, как человеческая душа, исчезает бесследно после нашей кончины. Нет, мёртвые всегда с нами, хотя наша метафизика это отрицает".

"Я подумал, что если Сократ прав, утверждая, что у деревьев ничему не научишься и только люди на улице помогут тебе познать самого себя, то я на ложном пути, поскольку моя мысль прикована к пейзажу, к природе, и я не прислушиваюсь к разговору товарищей по человечеству. Очевидно, я плохо перевариваю товарищей по человечеству".