Любовные элегии

Жадные руки судьбы наилучшее часто уносят,
Худшее в мире всегда полностью жизнь проживет.

Кто почи­та­ет еще бла­го­род­ные ныне искус­ства?
Цен­ны­ми кто назо­вет неж­ные ныне сти­хи?
В преж­нее вре­мя талант – и золота был дра­го­цен­ней;
Ныне невеж­дой слы­вёшь, если без­де­не­жен ты.

Меньше грешат, коль можно грешить; дозволенье измены
Тупит само по себе тайной мечты остроту.

Если жену сторожить ты, дурень, считаешь излишним,
Хоть для меня сторожи, чтобы я жарче пылал!
Вкуса в дозволенном нет, запрет возбуждает острее;
Может лишь грубый любить то, что дозволит другой.
Мы ведь любовники, нам и надежды и страхи желанны,
Пусть иногда и отказ подогревает наш пыл.
Что мне удача в любви, коль заране успех обеспечен?
Я не люблю ничего, что не сулило бы мук.

Счастлив, кого сокрушат взаимные битвы Венеры!
Если б по воле богов мог я от них умереть!
Пусть бестрепетно грудь подставляет вражеским стрелам
Воин, – бессмертье себе он через смерть обретёт.
Алчный пусть ищет богатств и пусть, в кораблекрушенье,
Влаги, изъезженной им, ртом своим лживым хлебнёт!
Мне же да будет дано истощиться в волнениях страсти,
Пусть за любовным трудом смерть отпускную мне даст,
И со слезами пускай кто-нибудь на моём погребенье
Скажет: «Кончина твоя жизни достойна твоей!»

Я поже­лал бы вра­гу в стро­го­сти жить, без люб­ви.
Я поже­лал бы вра­гу оди­но­ко лежать на посте­ли,
Где не меша­ет ничто, где ты сво­бод­но про­стерт.

Трижды несчастен тот, кто бездействия выдержать может
Целую ночь и сочтёт лучшей наградою сон.
Глупый! Что же есть сон, как не смерти холодной подобье?
Волею неба вкушать долгий мы будем покой…

Если «Живи без любви!» мне бог какой-нибудь скажет,
О, я взмолюсь: до того женщина – сладкое зло.
Только пресыщусь, едва прекратится пылание страсти,
Вихрь куда-то опять бедную душу стремит.

Изобретённым грехом подлинный грех прикрывай…
Вот и начнут возрастать и почёт от людей и доходы…

Я ненавижу порок… но сам ненавистного жажду.
Ах, как нести тяжело то, что желал бы свалить!

Могут стихи низвести луну кровавую с неба,
Солнца белых коней могут назад повернуть.
Змеи под властью стихов ядовитое жало теряют,
Воды по воле стихов снова к истокам текут.
Перед стихом растворяется дверь, и замок уступает,
Если он накрепко вбит даже в дубовый косяк.

Зависть жадна до живых. Умрём – и она присмиреет.
Каждый в меру заслуг будет по смерти почтен.
Так, и сгорев на костре погребальном, навек я останусь
Жить – сохранна моя будет немалая часть.

Так: меж тем, как скала или зуб терпеливого плуга
Гибнут с течением лет, – смерти не знают стихи.

Сколько я раз говорил: «Перестань ты волосы красить!»
Вот и не стало волос, нечего красить теперь.

Тка­ни истле­ют одежд, само­цве­ты и золо­то сги­нут, –
Но до скон­ча­нья веков сла­ву дару­ют сти­хи.

Лучше в пример для себя неразумных возьмите животных.
Стыдно, что нравы у них выше, чем нравы людей.
Платы не ждёт ни корова с быка, ни с коня кобылица,
И не за плату берёт ярку влюбленный баран.
Рада лишь женщина взять боевую с мужчины добычу,
За ночь платят лишь ей, можно её лишь купить.

Марс и Венера равно ненадёжны: встаёт побеждённый,
Падает тот, про кого ты и подумать не мог.

Всякий влюбленный – солдат, и есть у Амура свой лагерь.
В этом мне, Аттик, поверь: каждый влюбленный – солдат.
Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.
Жалок дряхлый боец, жалок влюблённый старик.
Тех же требует лет полководец в воине сильном
И молодая краса в друге на ложе любви.
Оба и стражу несут, и спят на земле по-солдатски:
Этот у милых дверей, тот у палатки вождя.
Воин в дороге весь век, – а стоит любимой уехать,
Вслед до пределов земли смелый любовник пойдёт.

Если не будет борьбы, плохо пойдёт и любовь.