Богема

"Однажды он (прим. Осип Мандельштам) так вскипел, что закричал:

• Поэзия - это профессия. Почему, если приходит в гости часовщик, его не просят исправить часы, если приходит сапожник - ему не суют туфли, а портному не заказывают костюм? А когда в гости приходит поэт - обязательно просят читать!"

- Люди делятся на две категории. Первая существует, чтобы успокаивать, вторая - чтобы раздражать. Первая категория значительно меньше, чем вторая.

У каждого человека, как бы он ни был жалок, есть комочек мяса, именуемый сердцем.

- Слыхал о Кусикове?

• Сандро? Только плохое, вернее, смешное.

Боже мой, а вдруг я окажусь гораздо хуже, чем считаю себя.

- Послушай, Есенин, хочешь быть председателем? - выпалил он после нескольких бессвязных, ничего не говорящих фраз.

• Земного шара? - улыбнулся Есенин, - опоздал ты, это место уже занято Хлебниковым.

Стаканы, похожие на анемичных проституток, в изнеможении прижимались к горячим потным рукам.

Мандельштам сказал:

"Стихи должны убивать или возрождать, сжигать, как огонь, или обжигать, как лед! Быть бальзамом или плетью. А если они не то и не другое - значит, это манная каша, которая не нужна никому, кроме беззубых стариков и старух. Манная каша останется манной кашей, ни изюм, ни миндаль ей не помогут."

Бывают люди, как бы созданные для полумрака. Солнечный свет больно режет им глаза, между собой и солнцем такие люди обыкновенно воздвигают баррикады из занавесок, портьер, ширм. В их комнатах всегда пахнет пылью и тишина - особенная, точно пронизанная легким запахом эфира.

Немногоречивый Хлебников совсем умолк и был похож на замерзшего ежа. Мандельштам вскинул голову и сидел недвижно, как мраморное изваяние. Пастернак беспомощно смотрел по сторонам, словно никого не узнавал, лишь глаза горели на совершенно потухшем лице.

- Не сердись, ты очень мягкотелый. На тебя нельзя положиться ни в чем, кроме одного: ты умеешь хранить чужие тайны.

- Послушай, - обратился он к Клюеву, - когда ты перестанешь носить эти ужасные сапоги? От них такая вонь.

• А ты заткни нос, - посоветовал ему Клюев, добродушно улыбаясь.

Клюев нахмурился, медленно и плавно перекрестил Есенина и сказал:

• Изыди, сатана! - и обратился к Мандельштаму. - Это не Сереженька говорит, а дьявол, который ворвался в его душу.

По тому, как он щурил свои серые лукавые глаза и как держался на ногах, было видно, что он если не пьян, то во всяком случае и не трезв.

Какой теплотой наполняется сердце, когда случайно около столика, освещенного цветными фонариками (если завернуть электрические лампочки в зеленую, желтую, розовую бумагу), среди незнакомых или полузнакомых людей прочесть стихотворение, дорогое, только что написанное, тогда на минуту чужие люди делаются своими, близкими...