Непомерно широкий стол, занимавший всю гостиную, выглядел сиротливо-покинутым. Глубокие салатницы, большие тарелки с горячим, выдохшееся шампанское на дне хрустальных бокалов, замызганные стопки и разбросанные вилки. Если бы нашелся безумный художник, увековечивший этот натюрморт, то, вероятно, полотно бы называлось "Апофеоз еды". Бабушка прибирала недоеденные явства, норовя вручить свертки из фольги постепенно уходящим гостям. Захмелевший дед, как полагается имениннику, сидел в центре стола. Он снова оставался один на один с бабушкой, своей квартирой. Заботливые родственники разбредались по своим домам. Я сидел рядом с молчаливым виновником торжества, боясь нарушить его покой. -Ванечка, а ты чего домой не идешь? - привычно беспокоилась бабушка. -Дед, расскажи мне о семье. Хмельной уголек в его глазах всполыхнул, словно угасающая печь получила добавки, толкая замедляющийся локомотив вперед. -Хочешь?! -Конечно!-бойко отрапортовал я. Морщинистые, но сильные руки уже вынимали из стеллажа старый фото-альбом. Кажется, это была лучшая часть празднования дня рождения. Дед по-настоящему засиял. Пыльный фото-альбом хранил историю практически лучших лет жизни деда: волшебного детства, задорной юности, дружной армейской службы. Родители, друзья, соседи, молодая невестка, позже ставшая моей бабушкой. Но попадалось и множество незнакомых мне лиц. -А это кто?-тыкал я пальцем. -Это дядя мой. Василь Геннадич. Под поездом умер, чекисты столкнули. Помнишь, мать, Василь Геннадича? -Кого?-нагибалась к столу бабуля, вглядываясь в толстые линзы очков.-Ааааааа...Помню, помню, Вова. Толковый был мужик. Да полез наверно не туда. Говорили тогда много. Но не пил, всегда был вежливый. -А это? -Сосед наш. Помнишь Генку-то? Уехал в лагерь перед войной, по 58-ой статье. За год до отца. -А покажи отца еще, дед. Плотные, картонные страницы заплясали перед моими глазами, остановившись где-то в середине альбома. Это дедушкин отец, мой прадед. В начале войны получил 10 лет Воркуты, по злосчастной 58-ой статье. На первых фотографиях стоит совсем молодой, крепкий паренек. На следующей странице-уже взрослый, зрелый и серьезный мужик. Куда делся огромный промежуток его жизни? Страницу что ли вырвал кто? Десятилетнюю страницу жизни моей семьи было вырвано цепкой лапой НКВД. В лагере прадеду добавили еще три года. Обычное дело. Герои Шаламова говорят в таком случае:"Радуйся, что не пять". Под мое раздумье из шкафа раздается гимн Советского Союза. Это деду кто-то звонит, с припозднившимися поздравлениями. Мой предок носит эту мелодию на звонке гордо, не смотря на судьбу своей семьи. Как и многие, прадед был осужден просто так. Безосновательно. Жена врага народа ушла на фронт, работать водителем. Ответа на вопрос: "Как жену врага народа взяли на фронт?"-может быть только один. Везение. Чья-то халатность в канцелярии или же человеческое сочувствие, но прабабушке повезло. Подумать только, вот это везение: оказаться на фронте. Но только там моя бабушка могла хоть как-то прокормить себя. Дед работал на шахтах, осужденный советской властью, его супруга возила снаряды для этой же власти. Послужило ли это поводом для их расставания? Нет. Это была судьба, тяжелое испытание, которое предстояло преодолеть многим гражданам красной империи. Они не оформили развода. После освобождения арестанта продолжили жить вместе. Завели двоих детей. -Отец не любил рассказывать про лагерь. А мы и не спрашивали. Знаю только, что хотел он на войну. Говорил: там выжить шансов больше. Не брали, как врага народа. А больше мы и не спрашивали ни о чём. Отец зажил как ни в чем не бывало, надо было семью кормить, работать. -Дед, а о Сталине что ты думаешь? -Сталин был героем! Без него и не было б ничего у нас. А эти жертвы, репрессии, так это все гражданами сотворено. Доносы, стукачество, клевета. У нас ведь как: ты мне "здрасьте" не сказал, а я тебе кляузу! Это люди все сами.
Жуткий опыт Шаламова только подтверждает слова моего деда. Основные темы его рассказов: взаимоотношения людей в условиях карательной системы, моральное падение человека, трепет перед вождями, подлоги и блат. Легко калечить чужие жизни, ради общего блага. А ты свою попробуй раскурочить. А потом суди: надо нам это или нет. Практически всех героев, как одного, объединяет общий страх: только бы не меня. Если гроб сколочен, то в него должен кто-то лечь. А кто-сами разбирайтесь. Шаламов писал лишь о том, как он пытался выжить среди Колымских снегов. Здесь только личный опыт, опыт сокамерников. Все рассказы выбиты консервным ножом, да киркой с лопатой. Это самый низменный, реальный опыт арестанта. Шаламов не задирает голову выше, не пытается разобраться в идиологической каше. Иначе голову оторвет, просто срежет косой. Но этого болезненного, чудовищного опыта хватило, чтобы потом всю жизнь поедать бедного, все таки выжившего узника. Выжившего, но не облегченного. Сколько произведений не бери-все про лагерь. Судьбоносная кара вытеснила все остальное из жизни мужчины, в юности грезившего о поэзии. У жизни на нас свои планы. Я заклинаю вас, не ограничиваться одними лишь "Колымскими рассказами". Это самые острые, врезающиеся в память картины, выдернутые из лагерного срока. То отсюда, то оттуда. Читайте "Левый берег", "Артист лопаты". В этих циклах Шаламов повествует о своем непрерывном существовании в лагере, не перескакивая между годами. Письмо этих сборников более летописно и обыденно. Но это не уменьшает градуса мучений хоть на чуть-чуть. Хотите понять, что такое лагерь, в самом ужасном его проявлении, окунуться лицом в грязь шахты, примерить на себя рваный бушлат, попробовать пайку-тогда читайте Шаламова. Читайте и ужасайтесь. Молитесь добрым людям, спасающим бедного арестанта, храните уцелевшее человеколюбие. Храните и преумножайте.
59 понравилось
