Ненависть

Я буду бездарной, бесполезной, буду слабой для тебя – какой ты захочешь, чтобы я была. Я ведь притворялась столько лет, почему бы не притвориться ещё немного.
Но ты не хочешь, чтобы я притворялась. Ты честен. И ты тоже любишь меня. Но ещё сильнее – ненавидишь, за то, что я умею то, чего не умеешь ты.

О гарпиях говорят, что они мыслят и чувствуют почти как люди, только их мысли и чувства дики и яростны, как мысли и чувства человека, горящего в огне. И это верно – если бы я даже горела в огне, я бы всё равно жаждала отомстить тем, кто убил того, кто мне всех дороже.

Закончился ещё один день – обычный день, один из тех, с которыми я успела свыкнуться. И я вдруг поняла, что была счастлива сегодня. Никто не погиб, и мы тоже живы, и крепкая рука Рика обнимала меня за плечи, а его поцелуи не меняются уже столько лет – что мне нужно ещё? Может быть, ребёнка… да… пожалуй, мы здесь уже достаточно долго, чтобы подумать о ребёнке…

Вы, главное, запомните: свобода - это не возможность пойти туда, куда вы хотите. Это возможность признать, что вам некуда и незачем идти.

И... нет, не думать о свободе.
Ощущать её.
Здесь ведь дует ветер, правда? С моря. За горами мир, но он и за морем также. Здесь можно думать о Гвиневер. Можно думать о местах, в которые хотел бы вернуться. О них можно думать где угодно. Место не делает свободным. Возможность вернуться тоже. В отличие от возможности не возвращаться - и ничего не терять при этом.

Может быть, мне не хотелось бы уйти так сильно, если бы я мог это сделать. Но я не могу - а потому не перестану пытаться. Муха бьётся о стекло, пока не погибает.
Или пока не исчезает стекло.

Но Вонгерд оказался честным человеком. Тварь, паскуда, ублюдок, но – честный. Он был хорошим врагом.

– Дура ты, – сказал он. – Мне дура не нужна. Их там, в большом мире – знаешь сколько?
– На что тебе умная? А я бы… любить тебя стала.
Трой равнодушно посмотрел на неё.
– И таких там тоже немеряно.

Дэмьен вдруг увидел, что она дрожит. И не просто дрожит: ее колотило, словно в ознобе, губы тряслись, руки тоже. Она боится? Или... нет, это не страх. Дэмьен повидал немало людей, обезумевших от ужаса. Они были не такими. Да, что-то переполняло ее, рвалось изнутри, но это был не страх.
Рука девушки дрогнула под его взглядом, луч света полоснул ее по глазам, и Дэмьен замер, наконец рассмотрев то, что их заполняло.
Ненависть.

«У нас»,– эхом откликнулось в его голове. А разве есть такое понятие – «мы»? Есть ты, Клирис, и есть я, мы оба используем друг друга, чтобы попытаться научиться чувствовать: я – впервые, а ты – заново, но ведь у нас не получилось... Во всяком случае у меня. Поэтому нет никаких «нас».

Она подняла на него улыбающиеся глаза, и он похолодел, впервые увидев в них пустоту... Вернее, впервые заметив —она ведь всегда была там.
И подумал: до чего же это неприятное зрелище – улыбающаяся пустота.

Просто не понимаю, почему ты для доставки столь спешного поручения ломанулась через дикие болотистые леса.
– Послушай, но я ведь тебя не спрашиваю, что ты здесь делаешь, верно? – резко спросила она и откинулась назад, запрокинув лицо к небу.
Дарт ещё минуту смотрел на неё, потом откусил от прожаренной крысиной тушки. «В самом деле, она ведь не спрашивает. А если бы спросила, разве я сказал бы правду?»

– Сколько тебе лет? – проворчал он, роясь в куче веток в надежде отыскать палку поровнее, которую можно было бы использовать в качестве посоха.
– Двадцать пять, – с неожиданным вызовом ответила она.
– Сколько?! – изумлённо обернулся Дарт.
– Что? Непохоже? – вызов прозвучал ещё отчётливее.
– Простите, сударыня, трёхдюймовый слой грязи на вашем сиятельном лике мешает мне точно установить ваш возраст, – раздражённый её заносчивостью, резко сказал он

Лесть слишком мощное оружие в руках умного человека и слишком жалкое - в руках дурака.

Чтобы возродиться, надо стать пеплом; чтобы стать пеплом, надо сгореть

-Какая вообще любовь на хрен, что они вечно волынку эту тянут?
-Не могу знать, милорд, поскольку не женат,- кратко ответствовал Винс.