Иосиф и его братья. В 2 томах. Том 1

- Скажи-ка мне, сын праведный, - спрашивал он /Елиезер/ его, когда они, бывало, сидели вдвоем в тени дерева наставленья, - по каким трем причинам бог создал человека последним, после всех растений и животных?
И тогда Иосиф отвечал:

• Бог создал человека самым последним, во-первых, затем, чтобы никто не мог сказать, будто он участвовал в сотворении мира; во-вторых, ради унижения человека, чтобы он твердил себе: «Навозная муха, и та создана раньше меня», а в-третьих, чтобы он мог сразу же приступить к трапезе, как гость, для которого все приготовлено. /«Юный Иосиф»/

Многие подумают, наверно: ну, это еще не самый страшный ад. Но кто так думает, тому неведома жажда чистоты, а без такой жажды ада вообще нет, ни этого, ни какого-либо еще. Ад существует для чистых; это закон нравственного мира. Ведь ад существует для грешников, а погрешить можно только против своей чистоты. Будучи скотом, нельзя совершить грех и получить хоть какое-то представление об аде. Так уж устроено, и ад населен, несомненно, лишь самыми лучшими людьми, что, конечно, несправдливо, но что значит наша справедливость!

Но себялюбие и самоуверенность - это лишь неодобрительные наименования того в высшей степени достойного одобренья и плодотворного качества, более красивое имя которому - благочестие. Есть ли на свете добродетель, не поддающаяся хулительным определеньям, не сочетающая в себе таких противоположностей, как смирение и зазнайство? Благочестие есть доверчивое отождествление мира с историей собственного "я" и его блага, и без непоколебимой до неприличия убежденности в особом и даже безраздельном внимании бога к этому "я", без превращения своего "я" и его блага в центр мирозданья - благочестия нет; напротив, таковы непременные условия этой очень сильной добродетели. Ее противоположность - неуважение к себе, равнодушие к собственному "я", равнодушие, от которого и миру ничего хорошего не приходится ждать. Кто пренебрегает собой, тот быстро опустится. Кто о себе высокого мнения, как, например, Авраам, который решил, что он, а в нем человек, должен служить самому высшему, тот кажется, правда, нескромным, но его нескромность будет благословением для многих. В этом-то и проявляется связь личного достоинства с достоинством человечества. Притязание человеческого "я" на центральное положение в мире было предпосылкой открытия бога, и лишь одновременно, если человечество, пренебрегая собой, вконец опустится, могут быть снова утрачены оба эти открытия.

Но тут нужно добавить вот что: доверчивое отождествление не есть сужение, и высокая оценка собственного "я" вовсе не предполагает его обособленья, его изоляции, его безразличия ко всеобщему, внеличному и надличному, словом, ко всему, что выходит за пределы этого "я", но в чем оно себя тождественно узнает. Если благочестие - это сознание важности своего "я", то торжественность - это расширение своего "я", его слияние с вечно сущим, которое в нем повторяется и в котором оно себя узнает, - а такая утрата замкнутости и единичности не только не наносит ущерба его достоинству, не только совместима с этим достоинством, но и торжественно освящает его.

Задавая вопрос "почему?", никогда не дойдешь до конца. Причины любого явления подобны песчаным кулисам на взморье: одна всегда заслоняет собой другую, и причина, на которой можно было бы остановиться, теряется в бесконечности. <...> Окончательно "потому что" заключено, или, лучше сказать, восседает на троне, по-видимому, в такой дали, которая и близка, потому что в ней уже едины далекое и близкое, причина и следствие; это там мы находим себя, теряя себя, и это там, по нашему предположению, находится средоточие замыслов, отказывающееся порой, ради своих целей, от жертвенных лепешек.

Исследуя нравственный мир, - а это мир запутанный, - нельзя обойтись без некоторой учености. Об Иакове всегда было известно, что он "тум", то есть "честен" и живет в шатрах. Но "тум" - слово на редкость многозначное и словом "честный" переводится лишь с грехом пополам, ибо смысл его охватывает оба начала, положительное и отрицательное, "да" и "нет", свет и тьму, жизнь и смерть. Оно встречается в примечательной формуле "урим и туммим", где, в противоположность светлому, утвердительному "урим", явно обозначает темную, омраченную смертью сторону мира. "Тум" или "туммим" - это одновременно и попеременно светлое и мрачное, горнее и дольнее, а "урим" только веселое в чистом виде. По сути, значит, "урим и туммим" не выражает противоречия, а показывает тот загадочный факт, что если, взяв нравственный мир за целое, выделить из него некую часть, этой части по-прежнему будет противостоять целое. <...> "Урим и туммим" можно перевести, пожалуй, как "да - да, нет" то есть как "да - нет", но с коэффициентом второго "да". Поскольку одно "да" и одно "нет" взаимно уничтожаются, то, с чисто математической точки зрения остается, правда, только дополнительное "да", но чистая математика бесцветна, и темный оттенок итогового "да", этот явный след уничтоженного математикой "нет", уж во всяком случае, пропадает при такой калькуляции... Все это, как мы сказали, запутанно.

Выполнено все это было великолепно, с таким радостным, умным и слегка насмешливым отношением к натуре, такой смелой и все же благочестивой рукой, что поистине хотелось, рассмеявшись, воскликнуть: «Ах, какая чудесная кошка, бог ты мой, какой надменный журавль!», но при этом с устремленностью в какую-то более строгую и более веселую сферу, в какое-то царство небесное высокого вкуса, царство, которому Иосиф, чьи глаза неотрывно глядели на стены, не смог бы найти определения, но которое было ему хорошо знакомо. То, что улыбалось ему с этих стен, было культурой, и поздний потомок Аврама, младший из сыновей Иакова, отличавшийся некоторой суетностью, склонный к сочувственному любопытству и падкий на мальчишеские триумфы свободы, наслаждался ею с тайной оглядкой на слишком уж непреклонного в своей вере отца, который, конечно же, не одобрил бы такой кумиротворной мазни. Это, думал Иосиф, очень красиво, и ты примирись с этим, старый Израиль, ты не брани того, что создали в суетности своих игривых усилий и своего изощренного вкуса сыновья Кеме, ибо возможно, что это угодно самому богу! Погляди, я с этим в ладу и нахожу это прелестным, хотя в крови моей и живет тайное сознание, что возносить сущее на небо тонкого вкуса не так уж необходимо и важно, важнее божественная забота о будущем.