Мост короля Людовика Святого. Мартовские иды. День Восьмой

Солнце село, но настоятельница с фонарем в руке все водила и водила ее по коридорам. Донья Клара видела старых и молодых, слепых и немощных, но больше всего смотрела она на умную усталую старуху, которая ее вела. Настоятельница вдруг останавливалась в проходе и говорила:

- Я все думаю, ведь можно же помочь глухонемым. Кажется мне, что терпеливый человек мог бы... мог бы изобрести для них язык. Вы знаете, в Перу их сотни и сотни. Вы не помните, может быть, в Испании нашли какое-нибудь средство?.. Что ж, когда-нибудь найдут.

Или чуть позже:

- Вы знаете, все из головы нейдет - ведь можно что-то сделать для безумных? Я стара - вы видите - и не могу отправиться туда, где обсуждают такие вещи, но иногда я наблюдаю за ними, и кажется... А в Испании с ними ласковы? Мне кажется, тут есть какой-то секрет - совсем где-то близко, руку протянуть. Когда-нибудь, когда вернетесь в Испанию и услышите что-либо для нас полезное, вы напишете мне письмо... если найдете время?

Наконец, показав донье Кларе даже кухни, настоятельница сказала:

- А теперь я прошу извинить меня, потому что я должна зайти в комнату очень больных и сказать им несколько слов, над которыми можно подумать, когда не спится. Я не прошу вас идти со мной, потому что вы не привыкли к таким... такому зрелищу и звукам. Да и разговариваю я с ними, как с малыми
детьми.

Внезапно она исчезла и появилась через мгновение с одной из своих помощниц - той, которой тоже коснулось несчастье на мосту, - с бывшей актрисой.

- Она скоро уйдет, - сказала настоятельница, - у нее дело в другом конце города; а я, когда поговорю с больными, покину вас, потому что мельник больше не захочет меня ждать, а спор наш затянется надолго.

Донья Клара все же стояла в дверях, пока настоятельница говорила с ними, поставив фонарь на пол у ног. Мать Мария стояла спиной к столбу; больные лежали рядами, глядя в потолок и стараясь дышать тише. Она говорила обо всех тех, кто один во тьме (она думала об одиночестве Эстебана, думала об одиночестве Пепиты), где не к кому обратиться, о тех, для кого мир, наверно, более чем тяжек - бессмыслен. И лежавшие на кроватях чувствовали, что ограждены стеной, которую возвела для них настоятельница; за нею тьма, а внутри тепло и свет, которых они не променяют даже на избавление от мук и от смерти. Но пока она говорила, другие мысли бежали в ее сознании. "Уже теперь, - думала она, - почти никто не помнит Эстебана и Пепиту, кроме меня. Одна Камила помнит своего дядю Пио и своего сына; эта женщина - свою мать. А скоро и мы умрем, и память об этих пятерых сотрется с лица земли; нас тоже будут любить и тоже забудут. Но и того довольно, что любовь была; все эти ручейки любви снова вливаются в любовь, которая их породила. Даже память не обязательна для любви. Есть земля живых и земля мертвых, и мост между ними - любовь, единственный смысл, единственное спасение".

My child, he had a child; my daughter, he had a daughter. She was just old enough to cook a holiday meal, and do a little sewing for him. In those days he merely sailed between Mexico and Peru, and hundreds of times she waved him farewell or welcome. We have no way of knowing whether she was more beautiful or intelligent than the thousands of other girls that lived about him, but she was his. I suppose it seems ignoble to you that a great oak of a man should go about the world like a blind man about an empty house merely because a chit of a girl has been withdrawn from it.