Потому что в этот миг он обладал тем, чего все эти безупречные фирмачи с Уолл-стрит, населяющие мир всевозможных карри и гоудов, пестероллов и даннингов, личей и спонджетов, лишены начисто, им не понять, не ощутить этой его невыразимой радости обладания. Они способны лишь в молчании вежливо лицезреть, вот как сейчас хотя бы, а если когда-нибудь дойдет черед до них, будут вот так же со страхом сглатывать. Тут он вдруг понял, что всякий раз дает ему заряд энергии, когда он по утрам видит островную цитадель, на вершине подъема Большой Магистрали встающую из мрачных глубин Бронкса. Ведь это — Власть, ни больше ни меньше, — Власть, которой сам Эйб Вейсс предан с потрохами. Власть правительства над свободой подданных. Когда размышляешь абстрактно, это кажется таким далеким, теоретическим, но когда чувствуешь… видишь, как у них лица меняются… едва они поднимут наконец взгляд на тебя, проводника и вершителя Власти, — и Артур Ривера, и Джимми Доллард, и Герберт 92-Икс, и тот парень по кличке Альфонс даже они; увидеть же, как дернулся в страхе кадычок на этой шейке, которая стоит миллионы, — нет, ни один поэт не воспел еще этот восторг, ибо не испытывал, ведь ни один прокурор, ни один судья, ни один полицейский, ни один налоговый инспектор никогда даже не намекнет о нем, потому что мы не смеем упоминать о нем даже друг другу, разве не так? — но мы тем не менее чувствуем, узнаем его каждый раз, как поглядим вот в такие же глаза, в которых мольба о милосердии или если не о милосердии — господи! — хотя бы о везении или снисхождении. (Ну, хоть разочек!) Что все эти белокаменные фасады Пятой авеню, все эти мраморные вестибюли, кожаные недра библиотек, баснословные богатства всей Уолл-стрит в сравнении с моей властью над вашими судьбами, в сравнении с вашей беспомощностью перед лицом Власти?