Фиеста

— Нет. Не это. Вы послали меня к черту.
— О, не ходите к черту, — сказал я. — Сидите здесь.

У Достоевского было то, чему можно было поверить, и то, чему невозможно было, но кое-что настолько правдивое, что меняло тебя, пока ты читал; о хрупкости и безумии, пороке и святости, о сумасшествии азартной игры ты узнавал так же, как о дорогах и пейзажах у Тургенева, о передвижении войск, топографии, об офицерах и солдатах и о боях у Толстого.

Я получал что-то, ничего не давая взамен. Это только отсрочило предъявление счета. Счет всегда приходит. На это по крайней мере можно твердо надеяться.

Несколько человек задавали вопросы, чтобы услышать самих себя, а кое-кто из представителей телеграфных агентств задавал вопросы, чтобы услышать ответы.

Я все думаю о Достоевском, — сказал я. — Как может человек писать так плохо, так невероятно плохо, и так сильно на тебя воздействовать?

Париж никогда не кончается, и воспоминания каждого человека, который жил в нем, отличаются от воспоминаний любого другого. Мы всегда возвращались туда, кем бы мы ни были, как бы он ни изменился, независимо от того, насколько трудно или легко было до него добраться. Он всегда того стоит и всегда воздавал нам за то, что мы ему приносили.

- А что такое подлец? - спросил я. - Кажется это тот, кого положено бить по физиономии.

...чудесный мир, который дарили тебе русские писатели. сначала русские, а потом и все остальные. Но долгое время только русские.

Пока я голодал, я научился гораздо лучше понимать Сезанна и по-настоящему постиг, как он создавал свои пейзажи. Я часто спрашивал себя, не голодал ли и он, когда работал. Но решил, что он, наверно, просто забывал поесть.

«Если не обедать, когда тебе двадцать пять и ты сложен, как тяжеловес, голод становится нестерпимым.»

Наша радость — любить — была простой и в то же время таинственной, сложной, как простая математическая формула, которая может означать и полное счастье, и конец света.

Когда весна наступала, даже неправильная весна, оставался один вопрос: где быть счастливее? Единственное, что могло испортить день,- люди, и если ты мог избежать условленных встреч, каждый день был безграничен. Счастье ограничивали как раз люди- кроме тех немногих, которые сами не хуже весны

с закрытым ртом она была очень недурна.

Люди всегда вмешивались в твою жизнь, ради твоего же блага, и в конце концов я понял, что хотят они на самом деле, чтобы ты полностью вписался в их стандарты, не отличался от них и участвовал в разгуле, самом глупом и скучном, как у коммивояжеров на их съезде.

Но в самом деле любить двух женщин одновременно, по-настоящему любить — это самое страшное и разрушительное, что может приключиться с мужчиной

Есть люди, которым говорить оскорбительные вещи невозможно. Кажется, мир развалится, в полном смысле слова развалится тут же, на глазах, если сказать им такое.

Париж никогда не кончается, и каждый, кто там жил, помнит его
по-своему. Мы всегда возвращались туда, кем бы мы ни были и как бы он ни
изменился, как бы трудно или легко ни было попасть туда. Париж стоит этого,
и ты всегда получал сполна за все, что отдавал ему. И таким был Париж в те
далекие дни, когда мы были очень бедны и очень счастливы.

Никто никогда не живет полной жизнью, кроме матадоров.

В то время я уже знал, что, когда что-то кончается в жизни, будь то плохое или хорошее, остается пустота. Но пустота, оставшаяся после плохого, заполняется сама собой. Пустоту же после чего-то хорошего можно заполнить, только отыскав что-то лучшее.

      Каждый год в тебе что-то умирает, когда с деревьев опадают листья, а голые ветки беззащитно качаются на ветру в холодном зимнем свете. Но ты знаешь, что весна обязательно придет, так же как ты уверен, что замерзшая река снова освободится ото льда. Но когда холодные дожди льют не переставая и убивают весну, кажется, будто ни за что загублена молодая жизнь.
      Впрочем, в ту пору весна в конце концов всегда наступала, но было страшно, что она могла и не прийти.