Цитаты из книги Самогонное озеро

Что в Москве делается, уму непостижимо. На трамвайных остановках – вой стоит. Сегодня, как ехали к Чистым прудам, читал в газете про себя, называют – гениальный человек. Уборную устроили. Просто, а хорошо, в полу дыру провертели. Да и без уборной великолепно. Хочешь – на Арбате, хочешь – у Страстного.

Для меня означенный Рай наступит в то самое мгновение, как в Москве исчезнут семечки.

Ну и город Москва, я вам доложу. Квартир нету. Нету, горе мое! Жене дал телеграмму – пущай пока повременит, не выезжает.

семечки - мерзость, которая угрожает утопить нас в своей слюнявой шелухе.

И вновь пошла передо мной по-будничному щеголять жизнь.

Вообще Москва не Берлин, это раз, а во-вторых, человека, живущего полтора года в коридоре № 50, не удивишь ничем.

Двух часов не прошло, представил и ведомость. По всей форме. Печатей столько, как в небе звезд. И подписи налицо. — За заведующего — Неуважай-Корыто, за секретаря — Кувшинное Рыло, за председателя тарифно-расценочной комиссии — Елизавета Воробей.

Все это не то. Действителен лишь мой проект: МОСКВУ НАДО ОТСТРАИВАТЬ. Когда в Москве на окнах появятся белые билетики со словами: «СДАЕЦА», — все придет в норму. ... Москва! Я вижу тебя в небоскребах!

Вот семь лет почти живу в Москве, а все-таки тянет меня на родину. Сердце щемит, хочется иногда мучительно в поезд... и туда. Опять увидеть обрывы, занесенные снегом. Днепр... Нет красивее города на свете, чем Киев.

О, будьте покойны. Я убил. Поверьте моему хирургическому опыту.

— Подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина! Срочно! По телефону подать! — Так что подать невозможно… Телефон сломался. — А-а! Сломался! Провод оборвался? Так чтоб он даром не мотался, повесить на нем того, кто докладывает!!

— Спасибо. Просите, чего хотите. Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку все сметные предположения, которые давно уже терзали меня: «Брюки… фунт сахару… лампу в 25 свечей…» Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен, увял и пробормотал в трубку: — Ничего, кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мной недавно проданы на толчке. И… бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!

Какой же русский не любит быстрой езды?! Любил ее и Селифан, и поэтому при самом въезде на Лубянку пришлось ему выбирать между трамваем и зеркальным окном магазина. Селифан в течение одной терции времени избрал второе, от трамвая увернулся и, как вихрь, с воплем: «спасите!» въехал в магазин через окно.

Стали читать и обомлели. Имя? Павел. Отчество? Иванович. Фамилия? Чичиков, Звание? Гоголевский персонаж. Чем занимался до революции? Скупкой мертвых душ. Отношение к воинской повинности? Ни то, ни се, ни чорт знает что. К какой партии принадлежит? Сочувствующий (а кому — неизвестно). Был ли под судом? Волнистый зигзаг. Адрес? Поворотя во двор, в третьем этаже направо, спросить в справочном бюро штаб-офицершу Подточину, а та знает. Собственноручная подпись? Обмокни!!

как, узнавши, что правительство хочет выпускать новые знаки, Чичиков снял квартиру в Марьиной роще и выпустил оттуда фальшивых знаков на 18 миллиардов и при этом на два дня раньше, чем вышли настоящие, а когда туда нагрянули и опечатали квартиру, Чичиков в одну ночь перемешал фальшивые знаки с настоящими, так что потом сам чорт не мог разобраться, какие знаки фальшивые, а какие настоящие.

Глянул — Собакевич. Тот, как приехал, первым долгом двинулся паек требовать. И ведь получил! Сел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили; был простой — дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и еще потребовал. И со скандалом потребовал! Обругал всех христопродавцами, сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть один только порядочный человек делопроизводитель, да и тот, если сказать правду, свинья! Дали академический.

Прежде всего оглянулся Чичиков и видит, куда ни плюнь, свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки де выдают, и слышит: — Знаю я вас, скалдырников: возьмете живого кота, обдерете, да и даете на паек! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу пайковую, мне хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот и гнилой селедки тоже не возьму!