Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы. Деревня

Страшно далек я от деревни – предки, что мне известны, по всем линиям жили в городах еще до революции. Сельского труда на участке это, правда, не исключало, а в 90-е выживание за счет нескольких таких участков и вовсе вернулось к горожанам средней полосы. Но тем не менее, это все же другой мир. Но почему-то при чтении Фицпатрик испытываешь какое-то странное чувство сопричастности к десяткам миллионов людей, проживших и переживших 30-е на селе. Возможно потому, что и мой прадед (тот самый, что попал в плен в Восточной Пруссии в 1914, я его упоминал когда-то в отзыве на книгу Такман ) был лишенцем (владел в период НЭПа маленьким кирпичным производством), однако отработал на общественных работах и получил права назад еще до новой конституции.

Фицпатрик (не в первый раз) подкупает своей нейтральностью и безоценочностью, что невероятно выгодно отличает ее от многих страстных и пристрастных исследователей. Просто тебе открывают окно в мир 30-х, не старясь навязать тебе ту или иную оптику. В этой работе многоуважаемая Шейла поставила себе задачу показать социальные процессы с точки зрения самих крестьян, используя имевшиеся в начале 90-х в ее распоряжении источники – в основном вторичные – от сводок слухов до обширных подборок публикаций в «Крестьянской газете» (в ответ на непосредственные письма крестьян).

Итак, мы пройдем все 30-е в российской деревне (в основном, хотя и не без экскурсов в БССР и УССР с редкими упоминаниями других республик). От нескольких добровольных коммун к сплошной коллективизации, к легкому откату после «Головокружения от успехов» (Фицпатрик специально останавливается на том, как многие на местах воспринимали методу Сталина как предательство – сначала разрешить творчество работников, не дав никаких инструкций о содержании термина «колхоз», а потом сделать вид, что он с самого начала был прав, а все ошибались), к новому нажиму, кризису хлебозаготовок и голоду, к двум версиям Устава, к двум съездам активистов, к некоему затишью второй половины 30-х. По версии Фицпатрик, 1937 на селе особо не заметили, ибо он ничем особенным на фоне первой половины 30-х для селян не выделялся.

Фицпатрик рисует динамичную картину оттока населения в города, как по политическим (кулаки и отнесенные к ним лица), так и по экономическим причинам. Власти поощряли этот отток в годы первой пятилетки, боролись потом с помощью паспортной системы (малоуспешно). Туда-сюда менялось отношение у отходникам, нарезали-отрезали приусадебные участки, председатели добились себе оклада, в МТС создали, а потом ликвидировали политотделы. Интереснее всего именно рассказ о второй половине 30-х, когда все почти устоялось, почти вошло в некую колею. И возвращенных ссыльных негласно разрешили принимать обратно в колхоз, и зависимость от района снизили (а районных руководителей стали наказывать за то, за что раньше поощряли). Как жизнь устаканилась, распались колхозы-гиганты, и жизнь вернулась в рамки общины, только в новом виде.

Как долго еще существовали единоличники с лошадями, пока их не принудили налогами вступить в колхоз, как пропали и вернулись в города 25 000-ки и другие активисты, как местные снова стали руководить. Как мучились с приемом кулаков, как сомневались куда записать кузнецов, как строчили друг на друга доносы, пользуясь автоматическими реакциями Советской власти на воображаемых и реальных классовых врагов. Как жили между реальностью и потемкинской деревней счастливого села. И как умело использовали механизмы влияния, доступные подчиненным (это довольно модная тема исследований о всем мире, subaltern studies).

Стахановцы, часто (насколько я могу судить), абсолютно искренние в своем порыве и восторге, ненависть остальных (это довольно талантливо и в польском изводе передал Вайда в своем «Человеке из мрамора» о несгибаемом герое рабочего класса, которому на стройке вкладывают в ладони раскаленный кирпич), много, очень много бытового и околополитического насилия. И часто думаешь, что это насилие не только сверху, а и снизу – сам сельский мир тяжел и давящ, вспомним еще один польский пример – "Мужиков" Реймонта, там эта взаимная ненависть так и ищет повода выйти на поверхность и пролить кровь. Повод власти дали, это точно. Поэтому так сложно было потом, несмотря на почти примирительный тон властей, интегрировать бывших кулаков. Колхозные активисты на Втором съезде были застигнуты врасплох смягчением политики властей и всячески подстраиваясь настаивали, что исправившиеся кулаки могут в принципе быть членами колхоза, но только не там, где их раскулачивали.

Фицпатрик неоднократно обращает внимание читателя на то, как часто старые формы, органические так сказать, возрождались в новом виде. От мутации общины в колхоз, от разговоров о «втором крепостном праве» к желанию делить выплаты не по выработке, а по едокам. Это, как минимум, любопытно, особенно в изводе слуха, что колхозы создают для того, чтобы удобнее было вернуть землю скопом помещикам, с которыми якобы стакнулось сталинское руководство. Чем не сюжет «Скотного двора»?

Крайне заинтересовали и сельские процессы 1937. Они чем-то напоминают китайскую культурную революцию – власти развязали кампанию, что-то вроде огня по штабам, а крестьяне радостно на нее откликнулись и стали клеймить всех тех, кто нажимал на них все 30-е. Процесс потихоньку стал выходить из намеченной центром колеи, и к декабрю локальные процессы свернули. В основном фигурантов сажали, более серьезные наказания были редки, но выговорились все всласть.

Не обойдусь без банальности – сложная у нас с вами страна, и от этого никуда не уйти.

Безо всяких экивоков и иносказаний данная книга демонстрирует, что в коллективизацию советская власть намеренно и последовательно уничтожала крестьянство и сельское хозяйство страны, и оспорить этот нарратив довольно сложно, если вообще возможно - многие высказывания советских вождей говорят сами за себя. В отличие от Линна Виолы, который в своей книге оперирует теми же данными, Шейла Фицпатрик не утрирует ситуацию до гражданской войны и не скатывается в субъективную оценку коллективизации (хотя регулярно позволяет себе употреблять эмоционально окрашенные определения), избегая нагнетания неконструктивных чувств, и это работает гораздо сильнее - от чтения всех ужасов и беспредела, что творился в деревне в 20-30 годы становится сильно нехорошо.

Фицпатрик часто рассказывает о связке жесткий закон/мягкое исполнение или мягкий закон/жесткое исполнение, демонстрируя разрыв между центральными и низовыми властями, который в некоторых случаях достигал полного игнорирования указаний сверху. Иногда колхозы предпочитали не гнобить людей так, как велели из Кремля, а иногда наоборот - давили жестче, чем считали верным советские вожди. Также она разбирается в том, насколько оправданным было сравнение коллективизации с крепостным правом, а положение колхозников - с сословной системой, разбирая, где было сходство, а где различия, и когда участие в колхозе было недостатком для крестьян, а когда - преимуществом.

В Мишкино на юге Урала даже прошел слух, будто Сталин приедет лично, чтобы защитить кулаков и наказать бедняков и колхозников, в результате целые группы кулаков сидели на железнодорожной станции в ожидании прибытия Сталина.

Книга хорошая, адекватно написанная, со значительным раскрытием темы и грамотным обширным анализом, но, увы, есть у меня ряд важных нареканий и претензий, которые не позволяют мне назвать ее отличной и с легким сердцем советовать интересующимся.

Начну с того, что книгу стоит сильно подредактировать (а то и переписать) с учетом новых данных из открытых архивов. Отдельные ссылки на эмигрантский "Социалистический вестник" или даже "Нью-Йорк Таймс" (я уж не говорю об упоминании каких-то лагерных баек, слышанных Солженицыным) выглядят довольно нелепо. Фицпатрик сама понимает, что ее исследование далеко от полноты, указывая, что просто не успела поработать с открывшимися после развала Союза архивами.

Довольно странно, но автор ничего не пишет о том, как формировалась политика по отношению крестьянам - ни дебатов в ЦК, ни борьбы на съездах вокруг того или иного тезиса, ни конференций по крестьянскому вопросу, есть только немного о реакции низовых активистов, да как стахановцы тусовались со Сталиным и Калининым. Интересно, что указывая на постоянный возврат сталинского режима к методам гражданской войны, Фицпатрик не делает напрашивающийся шаг - что эти методы были единственными, которые режим знал и умел применять. Также не очень профессионально выглядят регулярные спекулятивные попытки приписать генсеку те или иные намерения - "Сталин, по-видимому, собирался", "Сталин рассчитывал", "Сталин, возможно, предполагал".

Также непонятно, почему Фицпатрик игнорирует еще одну важную черту расслоения в деревне - между семьями красноармейцев и всеми прочими, забывая не только о красноармейских артелях и коммунах, но и колхозах (особенно в пограничных регионах), зачастую составленных исключительно из демобилизованных. Американский историк часто в своих книгах оставляет армию за скобками, но если в монографиях о Наркомпросе это логично и оправданно, то в случае с крестьянами, как мне кажется, подобная избирательная слепота вредна. Большая часть трактористов в МТС, например, прошла обучение именно в армии, поскольку Тракторцентр с обязанностями просто не справлялся.

Подытоживая, можно отметить, что книга - хороший разбор сталинской деревни, такая удачная картинка, объемная диарама, слепок с реальной жизни крестьянина тридцатых годов. И я бы поставил оценку выше, если б не имя автора - я знаю, что Фицпатрик может значительно лучше.