Так вже ведеться на світі – якщо казати правду, тобі ніхто не повірить. Щоб повірили – треба брехати.

«По­че­му ты пла­чешь?
– Да так! – Он щелк­нул ме­ня по но­су. – На­вер­ное, от ра­до­сти и от гру­сти. Ведь я та­кой ста­рый и глу­пый. А по­че­му еще? Чем еще за­нять­ся гла­зам, ко­гда во­круг та­кая кра­со­та, а? – Он гром­ко вы­смор­кал­ся в чи­стый но­со­вой пла­ток. – Дав­нень­ко мы этак не пу­те­ше­ство­ва­ли. В пер­вый раз едем без Ка­та­ри­ны. Мо­жет, и от это­го то­же, фре­кен-во-все-су­ю­щая-свой-нос. От люб­ви к тво­ей ба­буш­ке и от оди­но­че­ства! Те­перь ты зна­ешь по­че­му.»

Мне кажется, грусть необходима, ведь она помогает оттенять радость.

Дедушка играл, закрыв глаза, и звуки улетали ввысь, ворчливые и картавые, сердитые и нежные, мне чудился в них дедушкин голос. Музыка рассказывала о дедушкином горе, о тоске по ослепительной улыбке и черном приземистом корпусе пианино, о любви к этим камням, вехам, соснам, птицам, светлому небу и черной земле.

Дедушкины глаза сияли ясной синевой – как залив, как море.

Все смешалось. Дождь обжигал глаза. Молнии разрывали грудь. Земля слилась с небом в сплошное размытое месиво, пронзаемое огненными вспышками. Мир превратился в бездонную морскую пучину, сквозь которую не мог пробиться луч света.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и задумалась о маминых словах, что Трясогузка может гордиться своим несуществующим сыном, у которого «столько энергии и фантазии». Про меня она никогда такого не скажет! Хорошо, хоть все закончилось и я вышла сухой из воды.

Чем дольше это будет тянуться, тем больше я запутаюсь. Нет, невозможно! Даже думать страшно, что будет, если все откроется. То-то порадуется этот придурок Исак. А что скажет добродушная фрекен Булочка? Решит, что я ненормальная. Пусть лучше все остается как есть.

А если кому-нибудь из ребят вздумается проводить меня домой? Ну уж нет! И маму в школу тоже нельзя пускать. Уф! Лучше, конечно, во всем признаться, прямо завтра утром. Мол, извините, пошутила, на самом деле я девчонка…

Отныне я обречена вести опасную двойную жизнь. Дома я по-прежнему девочка, а в школе и для новых друзей – мальчишка.

Еще немного, и у меня начнет выпирать грудь, тогда-то все и раскроется. Может, ее бинтами стягивать? Ведь бинтуют же в Китае ступни маленьким девочкам.

Ну и влипла же я! Чем все кончится? Ведь это только начало! Чем дольше тикают часы, тем больше все запутывается. Положение у меня хуже не придумаешь. Долго ли я смогу водить всех за нос, выдавая себя за мальчишку? А если меня разоблачат? От этой мысли я вздрагиваю.

– Ну как было в школе? – закричала мама, едва я переступила порог. – Как обычно. Я надеялась, что она больше ни о чем не спросит. Не хотелось признаваться, что я превратилась в мальчишку и из дочери стала сыном.

Я мчалась сквозь некошеную траву прямо к морю. Одуванчики взлетали снежными облаками, блестели лютики, жалилась крапива, репейник царапал ноги. Прохладный влажный воздух наполнял легкие.

Я осторожно ощупала стриженые волосы и попыталась припомнить свое отражение в зеркале. Волосы были довольно короткие, без всяких там заколок и бантиков, которые могли бы меня выдать. Хорошо, хоть грудь еще не выпирает! И что я с утра не вырядилась в платье! Такую одежду, как на мне, мог бы носить любой мальчишка. Кроме трусов, конечно, но их-то никто не видит. – Спасибо! – сказала я по-мальчишески хрипло. – Мне наверняка понравится.

Ну почему меня не зовут Фридой, Анной или Стиной? Линдой, на худой конец? «Симона – красивое французское имя», – твердила мама в ответ на мои жалобы. Может, и так, но мне оно ни к чему. Я бы предпочла иметь нормальное шведское, чтобы никто не переспрашивал и не пялился, такое, с которым можно жить по-человечески, быть скучной, грустной, глупой – какой угодно.

– Итак, – объявила учительница, которую звали Гудрун Эрлинг, – у нас новый мальчик – Симон Кролл, прошу любить и жаловать. Надеюсь, тебе у нас понравится и мы станем друзьями. Новый мальчик! Симон! Ведь это она обо мне! А все мое дурацкое имя – Симона. Привалило счастье! Я с этим имечком намучилась – хоть плачь!

Когда я открыла дверь, все уставились на меня, словно на какое-то наглядное пособие, вроде чучела.

Я сидела одна на кухне и завтракала – запихивала в себя тосты, которые со злости сожгла почти до углей.