Черный обелиск

– Время, пространство и закон причинности – вот покрывало Майи, застилающее от нас беспредельность далей.
– Почему?
– Это те бичи, с помощью которых Бог не дает нам стать равными ему. Этими бичами он прогоняет нас сквозь строй иллюзий и через трагедию дуализма.
– Какого дуализма?
– Дуализма человеческого «я» и мира. Бытия и жизни. Объект и субъект уже не едины. А следствие – рождение и смерть. Цепь гремит. Кто разорвет ее – разорвет и обреченность рождению и смерти.

- Но разве камни живые?

• Они самые живые. Настолько, что они вечны.

...- Чего он только от меня не требует! А ведь сам решительно ничего не знает. Даже того, какая трава бывает ночью, когда на нее не смотришь.

• А какая же она может быть? Наверно, серая или черная. Или серебристая, когда светит луна.

• Ну конечно! Ты тоже не знаешь. В точности как доктор.
• Так какая же она бывает?
• Травы тогда просто нет.

Значит, тут есть какой-то смысл. Но я не хочу об этом писать; я хочу этим быть.

...почему в мирное время мы считаем возможным прикончить больную собаку и не убиваем стонущего человека? А во время бессмысленных войн истребляем миллионы людей?

-После войны прошло четыре с половиной года, - наставительно отвечает он. - Тогда безмерное несчастье сделало нас людьми. А теперь бесстыдная погоня за собственностью снова превратила в разбойников.

- ... А что поделывает поэзия?

• Побирается! Нет времени! В такие времена!

... и на меня, словно град, обрушивается воющее отчаяние.

Каждый час что-то даёт и отнимает и родит в нас перемены. Но я молчу. Я опасаюсь затевать разговор, который вдруг может соскользнуть в бездну.

Жизнь - это чудо, даже в теленке, даже в мухе.

-Идите домой и хоть раз примите ванну, вы, потеющая нога жизни!

Черт, думаю я, куда делся покой и мир тропического острова? Мне вдруг кажется, что я голый, вокруг меня обезьяны и они забрасывают меня колючими кактусам. Кому приятно слышать, что его ждет судьба рогоносца?..

Глубоко уязвленный, я хватаю пивную бутылку, но не успеваю замахнуться ею, как Герда целует меня. Это мокрый от пива поцелуй, но он полон такого лучезарного здоровья, что на миг я снова чувствую себя на тропическом острове. Ведь туземцы тоже пью пиво.

Тот, кто не хочет ничего удержать, владеет всем.

Да что это с вами? Прямо кенгуру-лунатик.

Каждый день какая то часть нас самих умирает, но и каждый день мы живем немного дольше.

– Ну что ж? – спрашивает Бодендик. – Откуда вы? Искали вы Бога?
– Нет. Я нашел его.
Его глаза недоверчиво поблескивают из под широких полей шляпы.
– Где же? В природе?
– Я даже не знаю, где. Разве его можно найти только в каких нибудь определенных местах?
– У алтаря, – бурчит Бодендик и показывает направо. – Ну, мне по этой дороге. А вам?
– По всем, – отвечаю я. – По всем, господин викарий.

Что, в сущности, не получено нами от покойников? Наш язык, наши привычки, наши познания, наше отчаянье – все!

– А где сны скрываются днем, Рудольф? – спрашивает она.

• Может быть, они спят.

Мы познаем лишь до тех пор, пока каждый из нас еще сохраняет свое отдельное «я». Если бы наши «я» слились друг с другом, то случилось бы то же, что и с дождем. Возникло бы новое «я», и мы уже не смогли бы помнить наши отдельные, прежние «я». Мы оказались бы кем то другим – таким же непохожим на нас прежних, как непохож дождь на воздух, – и каждый уже не был бы отдельным «я», только углубленным через другое «я».

Почему я не падающая звезда?