Тайный советник

Она смотрела с реклам и афиш, с коробок конфет, с газетных полос – вся обворожительная, непостижимая. «Овал лица как бы начертанный образ без единой помарки счастливым росчерком чего-то легкого пера; благородная кость носа! И лицо матовое, без румянца, с копною черных кудрей позади. 

И нам, может быть, всегда дороже то, чего никогда не было. 

Но со временем законы становились все изощреннее, затемняя вопрос о наказании взяточников, и ко времени революции 1917 года русские суды совсем устранили из уголовного кодекса это слово – «взятка», заменяя его словом «порядок» или «подношение», а взяткобравцев именовали «мздоимцами».
Карающая секира блаженно повисла в воздухе…

Страховое общество «Саламандра» отказалось страховать стекла в окнах квартиры Клейгельса на веском основании:
– Сегодня вы новые стекла вставите, а завтра все равно их булыжником с улицы высадят… Какой смысл для нас?

Дамы и господа, вы сами знаете, что я ч е л о в е к и з в е с т н ы х ф о р м, а посему советую… лучше молчать!»

– А зачем вам деньги? – спрашивал он автора. – Ведь я недавно выписал вам сто рублей… Куда вы их дели? Небось по ресторанам шлялись, смотрели, как в «Кафе-де-Флер» канкан отплясывают. Лучше бы вы сидели дома и писали.
– Сергей Николаевич, спасите жену от голодной смерти!
– Видел я вашу жену…, вчера. Вы ей новое манто справили. Она катила на лихаче, вся обвешанная покупками. Нет, не дам!

В газетной полемике издатели обливают один другого вонючими помоями, а брызги этих помоев пачкают чистоту моего министерского мундира…

Суворин, узнав об этом, сделал вывод, что Грацианский – жулик, решивший заработать на нем, на Суворине.
– Дерьмо собачье! – сочно выговорил он. – Пусть поищет дураков в Крыжополе, только не в русской журналистике…

– Стыдно сказать, в литературу я проник с черного хода.

– Он преподнес мне грамматику, как пышный букет цветов, на его уроках даже синтаксис заиграл музыкой, а запятые плясали с точками под литавренный грохот восклицательных знаков. 

– Простите, а кто такой у вас Базиль де Морден?
– Так это же наш Васька Мордасов, – объясняли ему, – только уже разбогатевший.

– Какой же это курорт, если я привык спать до десяти, а меня будят в восемь: режим. Я не хочу есть, а меня по звонку гонят за стол: режим. Я хочу есть, а мне не дают: режим… Я желаю гулять, а меня укладывают в постель: режим… Вот и получается, что ехал на курорт, а попал в прусскую казарму, где чувствую себя перед врачом, как солдат перед фельдфебелем… Нет уж! – говорил Захарьин. – Избави нас, боже, от таких курортов.

Дался вам этот Баден-Баден, – кричал он на старого аристократа. – Да поезжайте вы в деревню, подышите чудным благотворным навозом, напейтесь вечером парного молока, поваляйтесь на душистом сене и…, ей-ей, поправитесь! А я – не навоз, не молоко, не сено – я только врач и вылечить вас не берусь…

– Приют для самоубийц! Пусть моя вилла в Сан-Ремо станет прекрасным убежищем для всех разочарованных в жизни, для кого смерть является выходом из запутанного лабиринта.

- Надежды на получение наследства всегда плодят тунеядцев и паразитов, а я всю жизнь трудился, и не затем, чтобы мое состояние было разбазарено наследниками, уже давно отупевшими в долгом ожидании моих денег.

- Я чувствую, грустно вздыхал Нобель, – моя жизнь пишется, как авантюрный роман, в котором кто-то вырвал благополучный конец!

– Странно! – недоумевал Нобель. – Мне всегда думалось, что я облагодетельствую человечество незаурядными выдумками своего интеллекта. Но оказалось, что в мире меня всегда считали лишь вульгарным разносчиком смерти. Неужели люди не способны понять моих наилучших побуждений?…

– Откуда же у вас орден Почетного легиона?
– Сам не знаю, – отвечал Нобель репортерам. – Очевидно, министрам Франции надоело видеть мою недовольную морду, и они решили вызвать на ней улыбку поднесением ордена. 

– Ты что, мать твою так? Решил, что меня умнее?
– Никак нет! Но ведь нету холеры, это все телигенты придумали, чтобы народ православный лекарствами извести.

– Синусоида моей жизни дописана, – сказал он. – Сыграй мне, Сашенька, что-нибудь… на прощание.
Жена, плача, вскинула к плечу старинную скрипку, мелодией Моцарта она проводила артиста в последний путь.