Социология революции

Конечно, у каждого русского человека (понятно, что я не об этнической принадлежности: сам Питирим Александрович был из коми-зырян), имеющего хоть какой-то маленький-маленький, ну совсем малюсенький-малюсенький навык шевеления извилинами, особый интерес вызывает вся духовная, интеллектуальная мысль первой трети XX века. Века, совершенно особого для русских людей. Века, предшествующего вершине исторического предназначения русских в этом мире, которая ещё не взята, которую мы пока (и слава Богу!) не достигли.

Чем "берет" Сорокин? Неистовством. Но эта страсть - нет, не пароксизм истеричности. Знаете, это потрясающий пример подлинной Науки, в которой всё: собственно наука с колоссальным количеством "откровений"=открытий, энциклопедичность подхода (принцип историзма, не Марксом открытый, но блестяще им применявшийся, как и Сорокиным в данном исследовании); человеческие чувства, человеческие эмоции, да, конечно, окрашенные личными политическими пристрастиями, но не мешающие науке; конечно, патриотизм - не квасной, но просвещенный. Просто я сам пришел к подобному же пониманию патриотизма, потому и вернулся к этой книжке (к слову. Первым опытом формулирования для себя этого подхода, этой позиции, стал отзыв на "Великую шахматную доску" Бжезинского. Но это - отдельная история).

Кстати сказать(и в этом тоже - Россия!): Сорокин и другой научный гений - Кондратьев, - вместе учились в церковно-учительской школе в селе ... Хреново Костромской губернии. Гадя Петрович Хренова - ну, как не вспомнить! Ну, как не вспомнить, что и Сорокин, и Кондратьев, Господи, вы бы знали - откуда они родом. Село Кукуево? Да фиг там - ещё дальше! Вот так Россия и прирастала и прирастает. Случайно ли, нет ли, но одна из центральных мест научных концепций и Сорокина, и, к слову уже сказать, Кондратьева - цикличность, цикличность социальных процессов, цикличность в развитии экономических и, шире - технологических процессов. Конечно, цикличность как таковая - вовсе не открытие двух почти земляков, но они показали это в научной теории, нашедшей подтверждение в практике.

Сорокин пишет работу, завершает её уже за пределами страны, в Праге, в 1923. Шесть лет после "10 дней, потрясших мир". Конечно, в этой исторической близости к событию вселенского масштаба и плюсы, и минусы. Отчасти справедливо, что большое видится на расстоянии. Но вы только представьте научное, человеческое нетерпение ученого и патриота, докопаться, дойти до сути события, не только потрясшего мир - мир изменившего события. Никогда в истории, ни до, ни после октября 1917, русский человек (и никто до и после него) не давал миру невиданную для сапиенсов альтернативу: жить не по биологическим законам, а выйти на другую, программируемую свободной волей человека, дорогу развития. По-простому: человек человеку - не волк есть, а друг, товарищ и брат. Брат? Товарищ? Друг? Что там про гуся, что свинье не товарищ?

Возможно, что именно эмоциональная заряженность и историческая близость к событию вселенского масштаба и позволила Питириму Александровичу стать, без сомнения, первой русской звездой (потом был Александр Зиновьев) мирового масштаба, по-настоящему радикально изменившего социологическую науку. Социальная стратификация и социальная мобильность, социальные лифты и, для России куда как актуально во все времена, причины деградации правящих элит. Позволю себе одну цитату, с подковыркой. Маленькой такой.

"За деньги государственный человек продавал государство, гражданин - свободу, за деньги отдавалась знатная дама, подделка документов и клятвопреступление были так распространены, что клятва называлась "почвой для долгов". О какой стране идет речь? Не, не о России, если кто подумал: Рим эпохи Гракхов. Бывало посмотришь вокруг и скажешь: вот этого не было ещё в подлунном мире, а присмотришься - и это было, и всё - суета и томление духа. Источник этой почти цитаты слишком известен для указания.

Но что выводит Сорокин из исследований опыта иных революций? Не оправдание русской - это точно. Типичность и цикличность революций. Но он понимает: "легко" писать о Франции 1789 года, и совсем иное дело жить в центре самой бури в октябре 1917. Но у этой бури - собственная наполняемость тех, древнейших архетипических структур (конкретики в книжке предостаточно). И эту конкретику нужно не только осмыслить - пережить её, что на грани подвига, подвига без натяжек и каких-то допущений и погрешностей "в пределах". Не было никаких пределов.

С высоты исторического опыта и какой-то способности к размышлению - что видно сегодня "по поводу" книжки Сорокина, к слову сказать, долго и успешно работавшего в Гарварде, - что видно сегодня? Конечно, в первую и главную очередь "Социология революции" - памятник мысли. Как и должно быть. Его подход, имхо, продолжал быть "описательным". феноменологическими - для иного подхода не было научных предпосылок. Но феноменология Сорокина - она уже не классическая, она уже - на грани выхода к позитивизму, а тому наследует технологизм: посмотрите на всякие и всяческие PR-технологии - осколки, фрагменты этого самого технологизма. Предусматривающего, между прочим, колоссальные инвестиции в предвыборные и выборные технологии из-за земного-земного прагматизма: это дешевле, чем иметь потом не понятно что во власти. Кстати сказать, выборы с теми самыми технологиями - ничего личного, только истина, что называется - вполне себе вписываются в картинку, нарисованную во второй половине 20 века вполне себе западным человеком-интеллектуалом, писавшем об "обществе спектакля". С отработанной и разработанной сценарной драматургией. Не надо ничего изобретать - бери пользуйся.

В добрый путь, по волнам собственной памяти!

Среди огромного количества написанных работ «Социология революции» занимает в научном наследии П. А. Сорокина особое место. Эта книга является как бы переходным звеном в его творчестве. Окончательный ее вариант был дописан в 1923 г. во время не слишком продолжительного пребывания Сорокина в Чехословакии, по горячим следам русских событий, но, разумеется, книга создавалась под влиянием личных наблюдений и впечатлений (Там же). Напомним, что сам Питирим Александрович принимал весьма активное участие в событиях той революционной эпохи и едва не стал их жертвой. «Социология революции» как бы подводит своеобразную черту под продолжительным русским периодом творчества социолога, в канун еще более продолжительной эпохи в его жизни — американской.

Итак, «Социология революции» начата в России и издана в Америке в 1925 г. Содержание работы и сегодня, когда, казалось бы, многие источники открыты и опубликованы, производит сильное впечатление описаниями, статистическими данными, включением материалов прессы и очевидцев, которые рассказывают о величайшей катастрофе в отечественной истории. Протекание революции было ужасным, еще более катастрофическими представляются её последствия. С горечью пишет социолог об «отрицательной селекции» революций: «Революция изменяет состав населения не только количественно, но — что особенно важно — и качественно. Современные войны, в отличие от древних, уничтожают “лучшую” часть населения и благоприятствуют выживанию и размножению его “худшей” части: менее здоровой, менее трудоспособной, менее талантливой, волевой и т. д.» . Последствия этого отрицательного отбора Россия пожинает уже почти столетие. В другой своей работе Питирим Александрович обоснованно замечает: «Беда в том, что, унёсши преимущественно эти лучшие элементы, война и революция унесли в их лице “лучших производителей”, носителей “лучших расовых свойств народа”, его “положительного биологического фонда”, “лучшие семена”. Они погибли безвозвратно. Место их, в качестве “производителей”, займут “второсортные люди”, “худшие семена”, которые, в общем, могут дать и “худшую жатву”. Это — большая беда». Итак, нам осталось то, что осталось! Со всеми вытекающими последствиями для нашего последующего состояния.

В то же время, надо отметить, что Питирим Сорокин остается интересным не только как очевидец и/или эмпирически ориентированный социолог, но и как оригинальный социальный теоретик, в трудах которого теоретическая и эмпирическая составляющие разумно сбалансированы. Главное, что он остается ученым, задача которого — «не плакать, не смеяться, но понимать». На путях этого стремления к пониманию величайшего события прошлого века, если не в мировой, то в российской истории Сорокин, создает одну из первых научных социологических теорий революции, пытавшуюся объяснить революционные отклонения в поведении людей. Основные ее положения достаточно широко известны. Исходный тезис выглядит следующим образом: «Непосредственной предпосылкой всякой революции всегда было увеличение подавленных базовых инстинктов большинства населения, а также невозможность даже минимального их удовлетворения» . Вот краткая характеристика этой версии теории революции в изложении самого Сорокина: «Когда же условия среды изменяются так, что вызывают ущемление основных инстинктов у множества лиц, тогда мы получаем массовую дезорганизацию поведения, массовый взрыв и социальное землетрясение, носящее название бунта, мятежа, смуты, революции…».

Приведем цитату из последнего, шестого очерка «Социологии революции», где обобщаются причины этого явления: «Если потребность питания (или пищевые рефлексы) значительной части населения, в силу каких бы то ни было причин, ущемляются голодом, то налицо оказывается одна из причин волнений и революций. Если рефлексы индивидуального самосохранения ущемляются произвольными казнями, массовыми убийствами или кровавой войной, то налицо другая причина смут и революций.

Если рефлексы группового самосохранения (членов семьи, близких, единоверцев, единопартийцев и т. п.) ущемляются оскорблением святынь этой группы, издевательством над ней, её членами, их арестами, ссылками казнями и т. д. — налицо третья причина мятежей и революций.

Если потребность в жилище, одежде, тепле и т. п. не удовлетворяется в минимальном размере, то перед нами еще одна порция горючего материала для пышного костра революции.

Если рефлексы половые вместе с их разновидностями — ревностью, желанием обладать любимым субъектом только самому — ущемляются у обширной группы членов: невозможностью их удовлетворения, изнасилованиями, развращением их жён и дочерей, принудительными браками или разводами и т. д. — налицо пятая причина революций.

Если инстинкт собственности у массы лиц “ущемляется” их бедностью, отсутствием всякой собственности при наличии огромных богатств у других лиц — налицо шестая причина революций.

Если инстинкт самовыражения и собственного достоинства … у массы лиц “ущемляется” оскорблениями, недооценкой, постоянным и несправедливым игнорированием их заслуг и достижений, с одной стороны, и завышенной оценки менее достойных лиц — с другой, то налицо ещё одна причина революций.

Если у многих членов общества их инстинкты драчливости, борьбы и конкуренции, творческой работы, разнообразия и приключений и «рефлексы свободы» (в смысле свободы действий и слов или беспрепятственного проявления своих прирожденных склонностей) ущемляются чересчур мирным состоянием, однообразной и монотонной средой, работой, которая не волнует ни ума, ни сердца, бесконечными преградами, мешающими передвигаться, говорить, думать и делать что нравится, то налицо еще целый ряд условий, благоприятствующих революции, налицо еще несколько групп, которые встретят её возгласами «Осанна!»

Этот перечень не исчерпывающий; он только указывает основные рубрики инстинктов, из-за ущемления которых происходит катастрофический взрыв революций, и — вместе с тем — те социальные группы “ущемленных”, руками которых старый порядок будет низвергнут и стяг революции водружён» . Таковы предпосылки. «Итак, 1) рост ущемления главных инстинктов, 2) массовый характер этого ущемления, 3) бессилие групп порядка уравновесить пропорционально усиленным торможением возросшее давление ущемленных рефлексов — таковы необходимые и достаточные условия наступления революций», — резюмирует П. Сорокин А что - сейчас? Да, пока массовый и организованный протест оппозиции в нынешней России не возможен, но и в дореволюционной России не так уж много людей входило в революционное подполье. Тем не менее они нашли «точку опоры», чтобы перевернуть Россию. Такой точкой было массовое ощущение несправедливости действующей власти, потерявшей легитимность, что заставляло сочувствовать и поддерживать революционеров-террористов. Сердцевина революции — это не интеллектуальная критика правящего режима в оппозиционных изданиях (выдающихся умственных способностей здесь не требуется), не парламентские запросы и даже не выход на митинги протеста «несогласных». Это воля к тому, чтобы уничтожить, взорвать (порой в буквальном смысле) существующий порядок. Активные революционеры формируются из числа фанатиков, которым не жаль своих жизней и чужих. Когда в обществе растет число таких людей, пусть и относительно немногочисленное, оно готово к тому, чтобы на политическую поверхность прорывались радикальные действия. В несчастном для страны случае их успеха, эти «новые люди» (Чернышевский), «человеки из подполья», «бесы» (Достоевский) на годы устанавливают свой режим ужаса и террора. Часто историки забывают о криминальной, уголовной стихии, которая выходит из берегов в ходе революционных событий, хотя мемуары выживших в ходе революции (та же сорокинская автобиография) фиксируют эту составляющую. Радикальный политический переворот — это всегда и «великая криминальная революция» (опять воспользуемся определением С. Говорухина!). И отличить революционных маньяков от уголовников, определить преследуемые ими интересы зачастую попросту невозможно. Но главную вину за их победу несет неэффективная и несправедливая власть, которая радикализм усиленно пропагандирует, как в широком, так и, собственно, в узком смысле этого слова[2]. Так называемые российские элиты давно отказались от диалога с обществом, от уважения к гражданам своей страны. Хотя если для элит Россия выступает в качестве «этой страны», то тогда многое становится понятным. И не стоит удивляться, что к «классовым» лозунгам экономической справедливости добавятся призывы «национально-освободительного движения».

Чтобы поставить точки над «i», поясним, что сам революционный сценарий кажется нам катастрофой, после которой Россия может прекратить свое существование, и мы его отчаянно не желаем. Но, к сожалению, вероятность такого сценария следует оценивать как высокую.