Цитаты из книги Родная Европа

Очевидец человекоубийственных преступлений, уже одним этим лишенный роскоши считать себя незапятнанным, я принимаю все обвинения, брошенные мне и другим. Однако там, гдепомощь жертве террора грозит смертной карой, суд - дело нелегкое. Поведение отдельного человека зависело тогда от слишком многих обстоятельств и побуждений, чтобы браться определить в этом сплаве удельный вес довоенных антисемитских привычек. Религиозные мотивы (среди спасателей особо выделялись женские монастыри), личная храбрость, соседские узы или желание заработать сталкивались здесь с физической немощью, страхом, равнодушием.

Глава "Народонаселение".

Себя я имел полное право считать типичным восточноевропейцем. Насколько понимаю, его differentia specifica (особенности (лат)) сводятся в конечном счете к отсутствию чувства формы - как внутренней, так и внешней. При этом достоинства его - жадность ума, пылкость в споре, чувство иронии, острота восприятия, пространственное или географическое воображение - следствие того же главного изъяна. Он всегда остается недорослем, которым правит неожиданный прилив или отлив внутреннего хаоса. Форма - достояние стабильных обществ. Ограничусь собственным примером: сколько нужно сил, чтобы усвоить все эти разноречивые традиции, нормы и слишком богатые впечатления, а тем более - чтобы привести их в хоть какой-то порядок. То, что окружает нас с детства, кажется самоочевидным. Однако если все это ни секунды не стоит на месте, а - словно стеклышки в калейдоскопе - то и дело крутится меняя узор, приходится истратить немало сил, чтобы упереться в землю и не упасть. Что принимать за норму? Фильм и книжку или совершенно не похожую на них реальность? Войну или мир? Прошлое или настоящее? Стародавние обряды или колонны под красным знаменем? Точку зрения одних шовинистов или других? Форма требует надежной совокупности общепринятых аксиом, некоего исходного согласия, против которого можно бунтовать, но который очерчивает рамки существования куда резче, чем сознательное усилие мысли.

Белорусы, признаюсь, для меня и сегодня загадка. Громадная территория с массой постоянно пригнетенного населения, говорящего на родном языке, который можно назвать мостиком между польским и русским, с чувством собственного достоинства, осознанным лишь после всех национальных движений в Европе, и грамматикой возникшей только в ХХ веке. И эта масса людей, вместо того, чтобы стать самостоятельным субъектом, легко превращается в объект чужих манипуляций. Москва поддерживала здесь строительство школ и открыла первый белорусский университет, но она же любыми способами глушила стремление к самостоятельности, сажала и депортировала патриотов, вытравливая из белорусского словаря каждое слово, слишком далеко отошедшее по смыслу от русского. Варшава же проводила абсурдную политику, запретив за считанными исключениями, национальные школы и на всякую попытку организации снизу отвечая исключительно арестами.

глава "Город юности"

Мало кто помнит о предпринятой было здесь в 1921 попытке федерации: по плану, округ становился чем-то вроде самоуправляющегося кантона или даже государства. Я еще вклеивал в альбом почтовые марки того государства - так называемой Центральной Литвы, теперь это филателистическая диковинка. Вскоре его, однако присоединили к Польше. Литовская республика протестовала, ссылаясь на историческое прошлое. Поляки же ссылались на волеизъявление народа. Кто тут был прав, сказать трудно. Думаю, никто. Стоит сформулировать вопрос в неподходящих терминах, и разрешить его уже невозможно.

глава "Город юности".