Цитаты из книги Фонарщик

Утренние прогулки для Макнайта были драгоценной возможностью упорядочить мысли, найти утешение в бодрящем воздухе, пробуждающейся птичьей жизни и прийти в университет если не горя энтузиазмом, то по крайней мере не разбрызгивая желчи. По дороге домой, когда он за неимением лучшего вкушал запахи сытных обедов, профессор был избавлен от необходимости ораторствовать, аргументировать и слушать — слишком ценное утешение, чтобы позволить кому-либо в него вторгаться. Он неизменно презрительно отказывался от предложений садовников, угольщиков и даже случайно подвертывавшихся студентов в обитых плюшем колясках его подбросить. Кроме всего прочего, он не мог позволить себе кеб, а следовательно, не мог позволить, чтобы это заметили. Он изо всех сил делал вид, что любит длительные прогулки, и скоро это стало правдой.

— А что с фантазиями? Вы согласны с тем, что в снах все возможно и разум замирает? — Я уже миновала этот возраст, — с некоторым презрением сказала Эвелина. — О? — нахмурился Макнайт. — Вы считаете, что неправдоподобные сны — прерогатива лишь детского воображения? Она кивнула. — А полеты воображения? Сочинительский труд? То, чего потом стыдишься? — С помощью во… воображения можно совсем пропасть и извратиться. Макнайт заинтересовался: — Могу я спросить, кто вам это сказал? Но Эвелину почти возмутило предположение, что она восприняла это убеждение готовым, а не выносила его сама. — Вы когда-нибудь читали Свифта? — продолжал Макнайт. — Невероятные рассказы Эдгара По или приключенческие романы Дюма? На ваших полках как будто нет таких книг. — Я знакома с произведениями мсье Дюма, — ответила она. — Я готовилась поступать в женский монастырь Святого Людовика. Некоторые сестры приехали из Франции, и в библиотеке было очень много французских книг. — И ваше мнение об этих творениях? — Глупости, — поморщилась она.

— Характеристики становятся понятными, когда мы, говоря о разуме, прибегаем к пространственным метафорам, — продолжал Макнайт. — «Вылетело из головы», «сломал голову», «отложилось в памяти». Но ведь чистый разум не имеет пространственного измерения. Даже наше убеждение в том, что разум не может соприкасаться непосредственно с физическим миром, — это добровольно принятое ограничение. Позвольте мне привести один пример. У маленькой девочки есть кукла, которую она обожает. Эта кукла — ее единственная радость в жизни, так как мать умерла, а отец — жестокое животное. И вот соседский грубиян, не стерпев именно этой любви, хватает куклу, раздирает ее на части и расшвыривает по улице. Девочка в отчаянии и плачет целыми днями. Как вы охарактеризуете подобную историю? — Душераздирающая. — Да. Невинная девочка приписала личностные качества обычным тряпкам и глине. И конечно, любой компетентный врач сможет доказать, что у куклы никогда не было пульса, что это неразумная материя, что она никогда не была живым существом и, стало быть, никогда не умирала. И все же губительные эмоции девочки нельзя отбросить как вовсе нематериальные. Мы инстинктивно понимаем, что это не так, а доказательством служит метафора, которую вы сами только что использовали, — «душераздирающая». Канэван задумался. — Тот же самый компетентный врач, составивший протокол судебно-медицинского исследования куклы, докажет, что сердцу девочки, или моему собственному в связи с этим, не было внесено реального вреда. Кроме учащенного пульса, конечно. — О, я готов утверждать, что дело обстоит куда серьезнее. Существуют глубокие травмы, которые мы пока не в состоянии оценить точно. Итак, я утверждаю: девочку пырнули ножом, удар которого, хоть сто раз воображаемый, не менее мощный, чем удар тесака мясника, и в состоянии нанести раны, пожалуй, еще более глубокие. — Это сфера психологии. — Может быть, если бы девочка была реальна, — сказал Макнайт, — но она вымышлена. Метафизический вымысел моего воображения, плод которого, позволю себе заметить, произвел на вас физическое воздействие. Теперь многократно умножьте это воздействие и спроецируйте на реальность. Приложите к какому-нибудь большому горю и попытайтесь представить себе силу отчаяния. Если утрата куклы может поразить девочку как нож, вообразите себе, каким смертоносным оружием может воспользоваться вполне зрелый человек.

— Знаете, — сказал он, — некоторые африканские племена верят, что во сне душа выходит из тела и спящий несет прямую ответственность за все совершаемые действия. Канэван не вполне понял, но не замедлил принять вызов. — А вот Церковь решила, что человек не отвечает за действия, совершаемые им во сне. — О да, — притворно согласился Макнайт, когда они свернули на Кингс-Стейбл-роуд и пошли мимо Замка. — Церковь веками укрепляла оборону против всякого рода пагубных мыслей и до сих пор чувствует свою уязвимость во сне. Отсюда мнение, в том числе Августина и Иеремии, что сны от Сатаны. — Во сне, — согласился Канэван, — святые становились жертвами омерзительных желаний. Следовательно, называть сны делом дьявола — вполне невинная реакция, ошибка. Макнайт хмыкнул. — О, я не говорил, что это ошибка. Истина заключается в том, что чаще всего враг нападает на нас во сне. Насилие, распри, неуправляемые желания, утрата разума и всякой логики — в снах, как на витрине, высвечиваются бессознательные страхи и желания, и разве мы можем утверждать, что сны возникают не в результате действия какой-то злобной силы. Genius aliquis malugnus из сновидений Декарта, например. Дьявол в каждом из нас. — Это философский дьявол, а не библейский. Макнайт набычился. — Единственная разница, как я понимаю, заключается в том, что философия решает вопрос, правду или ложь говорит дьявол. Библия же более прямолинейна. Этот подчеркнутый стих, засунутый в глаз полковнику Манноку, к примеру.