Вопросы общества и происхождение религии

В сущности, каждая религия является такой религией любви для всех, кого она охватывает, и каждой присуща жестокость и нетерпимость к тем, кто к ней не принадлежит. Не стоит из-за этого, как бы трудно ни было в личном плане, делать громкие упрёки верующим; в этом пункте неверующим и индифферентным психологически гораздо проще. Если сегодня эта нетерпимость уже не проявляется столь насильственно и жестоко, как в прошлые столетия, то из этого едва ли можно сделать вывод о смягчении людских нравов. Скорее всего причину этого надо искать в очевидном ослаблении религиозных чувств и зависящих от них либидинозных связей. Если место религиозной связи займёт какая-нибудь другая массовая связь, как это сейчас, по-видимому, удаётся социалистической, то в результате возникнет та же самая нетерпимость к стоящим особняком, как и в эпоху религиозных войн, и если бы разногласия научных воззрений когда-нибудь смогли приобрести для масс такое же значение, то такой же результат повторился бы и для этой мотивировки.

Предпринимались попытки радикальным образом обесценить научный труд рассуждением, что он, будучи связанным с условиями нашей собственной организации, он не может дать ничего другого, кроме субъективных выводов, тогда как действительная природа вещей вне нас остаётся недоступной. При этом не считаются с несколькими моментами, имеющих решающее значение для понимания научной работы: что наша организация, то есть наш душевный аппарат, сформировался как раз в результате усилий, направленных на освоение внешнего мира, и, стало быть, часть целесообразности должна была реализоваться в её структуре; что она сама является составной частью мира, который мы должны разузнать, и что она вполне допускает такое исследование; что задача науки будет описана полностью, если мы ограничим её показом того, каким нам должен казаться мир из-за своеобразия нашей организации; что окончательные результаты науки именно из-за способа их получения обусловлены не только нашей организацией, но и тем, что на эту организацию воздействовало, и, наконец, что проблема устройства мира без учёта нашего воспринимающего душевного аппарата представляет собой пустую абстракциюя, не имеющую практического интереса.

Наше бессознательное столь же недоступно для представления о собственной смерти, столь же кровожадно по отношению к чужакам, столь же противоречиво (амбивалентно) в отношении к любимым людям, как человек доисторического времени. Но как далеко удалились мы в конвенционально-культурной установке к смерти от этого первобытного состояния.
Нетрудно сказать, что в этот раскол вмешивается война. Она убирает более поздние культурные наслоения и позволяет вновь проявиться в нас первобытному человеку. Она заставляет нас опять быть героями, которые не могут поверить в собственную смерть; она представляет чужих людей врагами, чьей смерти надо добиваться или желать; она советует нам не принимать близко к сердцу смерть любимых людей. Но положить конец войне невозможно; до тех пор пока условия существования народов так различаются, а отторжение ими друг друга так велико, будут войны. Тут всё же возникает вопрос: не должны ли мы быть теми, кто уступает и к ней приспосабливается? Не следует ли нам признать, что со своей культурной установкой к смерти психологически мы снова жили не по средствам, и что надо пойти на попятную и признать истину? Не было бы лучше предоставить смерти подобающее ей место в действительности и в наших мыслях и несколько больше выпячивать нашу бессознательную установку к смерти, которую мы до сих пор так тщательно подавляли? Это не кажется более высоким достижением, скорее - это отчасти шаг назад, регрессия, но его преимущество в том, что больше учитывается правдивость, а жизнь снова делается для нас более терпимой. Ведь вытерпеть жизнь остаётся первой обязанностью всех живых. Иллюзия окажется бесполезной, если она нам в этом мешает.
Мы помним старое изречение: Si vis pacem, para bellum.
Хочешь мира - готовься к войне.
В духе времени было бы его изменить: Si vitam, para mortem.
Хочешь выжить - готовься к смерти.

Глубочайшая сущность человека состоит в импульсах влечения, которые носят элементарный характер, сходны у всех людей и нацелены на удовлетворение определённых первоначальных потребностей. Сами по себе эти импульсы влечения не являются ни злыми, ни добрыми. Мы классифицируем их и их проявления таким способом в зависимости от их отношения с потребностями человеческого сообщества. Нужно признать, что все побуждения, которые осуждаются обществом как недобрые - возьмём в качестве их представительства корыстные и жестокие, - находятся среди этих примитивных.