Остров. Органическая химия. Овраг на горе

Гиблое и неблагородное это дело - читать новелизации. Абсолютно не представляю, что здесь было первично - книга или фильм. Но нам в аннотации представляют что-то доселе неизведанное (по крайней мере, мной) - киноповесть. Мне попадалась немного другая версия - совсем сценарная, со всякими кинематографичными ремарками. Здесь же - вполне себе повесть, только с "титрами" в заглавии частей. Забавный получился эксперимент. Странно было читать то, что уже смотрел. При этом - описано очень неплохо, объемно. Можно не только вспомнить кадры - но и представить. Забавно, что отца Анатолия словно списывали с Петра Мамонова, а отец Иов-Дюжев и отец Филарет-Сухоруков - не совсем похожи. Отец Иов оказался более масштабным, монументальным и самодовольным, как старорусские бояре. А батюшка Филарет - более благостным и кругленьким. Мне нравится сама история. Если отринуть все совсем чудесные вещи вроде вдруг пошедшего мальчика - я при прочтении нашла интересный посыл. Что если мы встречаемся с проблемой - нам дается ее решение. Но - не всегда оно нас устраивает, и люди начинают сопротивляться и торговаться. Один из моих любимых жизненных девизов: "Если проблему не решать - она в конце концов разрешится - но - самым неприятным способом". Повесть сама по себе очень неплоха. И удивительная, и веселая. Забавные выходки отца Анатолия, на которые нежно восклицаешь вместе с батюшкой: "Вот проказник!" Это такие эмоциональные качели, которые заставляют и улыбаться, и ругаться на упрямцев, и грустить, и замирать от переживаний, и... Мне не хватило двух вещей. Визуальных сцен, невероятных северных пейзажей и сцен эмоционального метания отца Анатолия, невероятно сыгранных Петром Мамоновым. Автор начал неплохо, с потенциалом - но в книге словно недожал, не раскрыл этот потенциал. И конец - смазанный, нет этого эмоционального катарсиса, к которому ведет фильм. Порекомендую все-таки фильм - он визуальнее, ярче и полнокровнее. И - естественно - актерские работы просто... Но мне было приятно вернуться к любимой истории. Она - не только о вере, в ней есть много чисто житейской мудрости. Восприятие, принятие, жизненные приоритеты (что-то разбередила меня история женщины с больным мальчиком, которой все дается - а она еще и кочевряжится). Смирение и прощение - в первую очередь, самого себя... Повесть, как история, тоже оказалась неплоха - но фильм...

Будешь по мне плакать

Буду. Каждый раз. Смеяться, удивляться, восхищаться. И - рыдать.

Дмитрий Соболев «Остров»

Думаю, нет никакой необходимости пересказывать сюжет этой небольшой повести. Поставленный по ней фильм Павла Лунгина при первом показе по телевидению, по утверждениям рейтинговых агентств, посмотрело больше народа, чем новогоднее поздравление Президента. (А были еще и второй, третий, четвертый… показы). И снят он, буквально, эпизод в эпизод. * Как пишет автор в предисловии, он хотел написать притчу. Христианскую притчу. Вот на эту тему я и хотел бы поразмышлять. Вначале совершим небольшой экскурс в историю самого понятия. Церковнославянское слово «притча» состоит из двух частей: «при» и «тча». Корень - «тча» («теча», «теку»), обозначает «бегу» или «поспешаю». Но в греческой Библии притчи назывались «паремиями». Паремия («паре» - при, «мия» - путь») значит «припутное» (при пути) сказание. Вроде верстового столба, служащего указателем, руководством человеку на жизненном пути. Почему возникает необходимость в притчах? Во-первых, из-за неспособности большинства людей воспринимать новые истины в отвлеченной форме. Им требуется отображение в более привычные для них образы, что позволяет обойти внутренний порог сопротивления. А, во-вторых, притчи позволяют выстроить иерархию доступа. Они имеют многоуровневую систему восприятия, и каждый человек может воспользоваться только той глубиной понимания, которая соответствует его уровню бытия. Примерно об этом и говорится в главе 13 Евангелии от Матфея. «10. И приступивши ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь ты? 11. Он сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано; 13. Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют; 14. И сбывается над ними пророчество Исайи, которое говорит: «слухом услышите, и не уразумеете; и глазами смотреть будете, и не увидите; 15. Ибо огрубело сердце людей сих...». * А теперь попробуем понять, удалось ли Соболеву создать полноценную притчу. Сюжет повести лежит, как бы, в двух плоскостях. Первый слой – история жизни Анатолия Савостьянова, вынужденного в молодости по приказу немцев выстрелить в шкипера буксира, на котором служил, и потом всю жизнь пытавшегося искупить принятый на душу грех. Второй – чудеса, которые стал творить отец Анатолий, в процессе своего искупления превратившийся в святого старца. И если в первый слой повествования верится легко, и нет никакого внутреннего барьера для его принятия, то вот с чудесами возникает явный когнитивный диссонанс. Что дает повествованию способность старца излечивать молитвой людей, изгонять бесов, повреждать на расстоянии батареи отопления и предсказывать пожары, не совсем понятно. Фактически, читателю предлагается калька с Евангелий, только помещенная в современный антураж. Еще раз обратимся к понятию притчи – это отображение в образы идеи или этической, нравственной нормы. Следуя логике повествования, читатель должен посредством текста повести уяснить, что постоянное искупление грехов юности может привести к святости. А неузнанные пророки, которые регулярно являются в наш мир, почему-то вместо новых учений повторяют только текст двухтысячелетней давности да изредка творят чудеса. Иными словами, в тексте отсутствует сам базис притчи, без которого все происходящее превращается, фактически, в лубочную картинку. ***

Дальше...

Существует реальная история о продюсере, который долго вынашивал идею фильма о Великом потопе и пригласил снять его известного режиссера. Когда тот увидел подготовленных «каждой твари по паре», то заявил, что этого не потребуется. Он снимет только следы животных на песке. Искусство – это всегда «следы». Открытое морализаторство его убивает.