Цитаты из книги Рассказы

Правда, у нас есть книги, но это совсем не то, что живая беседа и общение. Если позволите сделать не совсем удачное сравнение, то книги - это ноты, а беседа - пение.

Гусь, вытягивая шею и топчась на одном месте, продолжал говорить о чем-то быстро и горячо. По-видимому, это был очень умный гусь; после каждой длинной тирады он всякий раз удивленно пятился назад и делал вид, что восхищается своей речью…

Когда общество ограждает себя от преступников, психических больных и вообще неудобных людей, то оно не победимо.  Вам остается одно: успокоится на мысли, что ваше пребывание здесь необходимо.

...я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе.

– Весь наш уезд находится в руках Балагина, – продолжала Лида, обращаясь ко мне. – Сам он председатель управы и все должности в уезде роздал своим племянникам и зятьям и делает что хочет. Надо бороться.

– Скажите, отчего вы живете так скучно, так не колоритно? – спросил я у Белокурова, идя с ним домой. – Моя жизнь скучна, тяжела, однообразна, потому что я художник, я странный человек, я издерган с юных дней завистью, недовольством собой, неверием в свое дело, я всегда беден, я бродяга, но вы-то, вы, здоровый, нормальный человек, помещик, барин...

Что лестного, или забавного, или поучительного в том, что твоё имя вырежут на могильном памятнике и потом время сотрёт эту надпись вместе с позолотой?

жизнь не повторяется , щадить её нужно.

«Укажи мне такую обитель, где бы русский мужик не стонал

Ты теперь, положим, ничтожество, нуль, соринка... изюминка - а кто знает? Может быть, со временем и того... судьбы человеческие за вихор возьмёшь! Всякое бывает!

— А ты зачем руками хватаешь? — сердится фельдшер. — Я тяну, а ты мне под руку толкаешь и разные глупые слова…. Дура!
— Сам ты дура!

В Петербурге семь лет жил, всех профессоров перенюхал…

Противники, при всеобщем молчании, заняли свои места. «Кроты», — вспомнил дьякон, сидевший в кустах.

скоро выглянула одна звезда и робко заморгала своим одним глазом.

— Ну, что ж? Поедем завтра на дуэль? — Сан не позволяет, а то бы поехал. — А что значит — сан? — Я посвященный. На мне благодать. — Ах, дьякон, дьякон, — повторил фон Корен, смеясь. — Люблю я с вами разговаривать.

Выстрелить в ногу или в руку, ранить, потом посмеяться над ним, и как насекомое с оторванной ножкой теряется в траве, так пусть он со своим глухим страданием затеряется после в толпе таких же ничтожных людей, как он сам.

Если бы этот городишко вдруг провалился или сгорел, то телеграмму об этом прочли бы в России с такою же скукой, как объявление о продаже подержанной мебели.

Мужицкая грамотность, книжки с жалкими наставлениями и прибаутками и медицинские пункты не могут уменьшить ни невежества, ни смертности так же, как свет из ваших окон не может осветить этого громадного сада. Вы не даете ничего, вы своим вмешательством в жизнь этих людей создаете лишь новые потребности, новый повод к труду.

Дело не в пессимизме и не в оптимизме,  а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума.

Во всех избах светились огни, точно был канун большого праздника: это крестьяне не спали, боялись покойника.