Цитаты из книги Пушкин. Кюхля

Неподалёку жили Трубецкие - Комод. Так их звали по архитектуре дома. Действительно, грузный квадратный дом Трубецких, стоявший посреди пустого двора, несколько напоминал комод. Москва всех людей метила по-своему. Дом был комод, и Трубецкие стали Трубецкие- Комод, а старика Трубецкого звали уже просто Комод. Этой кличкой он отличался от другого Трубецкого, которого звали Тарар, по его любимой опере, и третьего, которого звали Василисой Петровной.

Я испытываю почтение к мечтам моей юности. Опытность часто останавливает стремление к добру. Какое счастье, что мы еще неопытны!

Звание литератора русского было скорее проклятием, чем званием. Такого сословия не существовало вовсе.

Худенькая длинноносая девочка с сутулой спиной, с бегающими глазками, с плоскими бесцветными волосами была ее дочь.

Этот мальчик в обезьянимы глазками и матовой кожей, с угловатыми движениями, почти урод - был ее сын.

И никогда у него не было ни дома, ни денег, ни власти. У него было только ремесло литератора, которое принесло насмешки, брань, долги. Он всегда чувствовал - настанет день, и люди порядка обратят на него свое внимание, они его сократят, они его пристроят к месту.

Чтобы можно было полюбить человека, он должен иметь хоть один порок.

"Нянька Арина, укутав барчука и напялив на него меховой картуз с ушами, плыла по Первой роте, по Второй, переулку и пела ребенку, как поют только няньки и дикари, - о всех предметах, попадавшихся навстречу."

За ужином объелся я, Да Яков запер дверь оплошно. Так было мне, мои друзья, И кюхельбекерно и тошно.

"Ему было десять лет. Нелюбимый сын... учился всему, чему учились все в десять лет, и оживал только за книгами."

"Он говорил и читал по-французски, думал по-французски. Лицом он пошел в деда-арапа. Но сны его были русские, те самые, которые видели в эту ночь и Арина и Татьяна, которая всхлипывала во сне: все снег, да снег, да ветер, да домовой возился в углу."

"А Александр не спал. Мороз, босые девичьи ноги, хрустящие по снегу, звук колокольчика, собачий лай, чужое горе и счастье чудесно у него мешались в голове. В окно смотрел московский месяц, плешивый, как дядюшка Сонцев. В печке догорали и томились угли..."

"У дома и у родителей были разные лица: одно — на людях, при гостях, другое — когда никого не было. И речи были разные — французская и русская. Французская придавала всему цену и достоинство, как будто в доме были в это время гости."

"Постепенно, не сговорясь, родители начинали глухо раздражаться, если приходилось подолгу смотреть на сына. Это был ничем не любезный ребенок, обманувший какие-то надежды, не наполнивший щебетаньем родительский дом, как это предполагал Сергей Львович."

"У дверей наткнулся он на Арину. Глядя на него жалостливо, Арина сунула ему пряник и мимоходом прижала к широкой, теплой груди."

"Сашкой звали его отец и мать, когда изображали нежность. Но тетка произносила это имя со злостью, и он не терпел, когда его так называли."

"К шести годам он был тяжел, неповоротлив, льняные кудри начали темнеть. У него была неопределенная сосредоточенность взгляда, медленность в движениях. Все игры, к которым принуждали его мать и нянька, казалось, были ему совершенно чужды. ...Детей, товарищей игр, не запоминал, по крайней мере ничем не обнаруживал радости при встречах и печали при разлучении. Казалось, он был занят каким-то тяжелым, непосильным делом, о котором не хотел или не мог рассказать окружающим. Он был молчалив."

"Ребенок задвигался, смотря мимо всех.

• Расцелуйте его в прах! - закричал арап. - Честное аннибальское слово - львенок, арапчонок! Милый! Аннибал великолепный! В деда пошел! Взгляд! Принимаю!"