Шагреневая кожа

«Планшет по крайней мере был откровеннее, он просто сказал: «Не знаю».»

«Сходство со зверями, физиологами начертанное на человеческих лицах и столь любопытно объясняемое, начинало проглядывать и в движениях и в позах.»

Между грустными шутками, которые отпускали сейчас дети Революции при рождении газеты, и суждениями, которые высказывали веселые пьяницы при рождении Гаргантюа, была целая пропасть, отделяющая девятнадцатый век от шестнадцатого: тот, смеясь, подготовлял разрушение, наш — смеялся среди развалин.

Mais les bourreaux n'ont-ils pas quelquefois pleuré sur les vierges dont les blondes têtes devaient être coupées a un signal le la Révolution?

В необходимых ученому спокойствии и тишине есть нечто нежное, упоительное, как любовь.

Как ужасна была эта мансарда с желтыми грязными стенами! От нее так и пахнуло на меня нищетой уединенного приюта, подходящего для бедняка ученого.

Разумеется, я был слишком наивен для того искусственного общества, где люди живут напоказ, выражают свои мысли условными фразами или же словами, продиктованными модой.

В сюртуке каштанового цвета, прямой, как пасхальная света, он был похож на копченую селедку, которую завернули в красноватую обложку от какого-нибудь памфлета.

Разве ты поймешь мои чувства, если я не расскажу тебе о тех будничных явлениях, которые повлияли на мою душу, сделали меня робким, так что я долго потом не мог отрешиться от юношеской наивности?

Я никогда ничего не желал, я только ожидал

Несчастье одарило меня богатством, невежество научило меня.

Когда вы входите в игорный дом, то закон прежде всего отнимает у вас шляпу.

У мелких созданий, которые всю жизнь примеряют кашемировые шали и становятся вешалками для модных товаров, не встретить готовности к самопожертвованию, они требуют его от других

...я, вероятно, не почувствовал бы раскаленного угля у себя на ладони, если бы она провела щекочущими своими пальцами по моим волосам.

Я прогуливался по вселенной, как по собственному саду.

Журнализм стал религией современного общества...

Богатство лишает тебя возможности стать выдающимся человеком.

"Разве не философской любознательности и чрезвычайной трудоспособности, любви к чтению - всему, что с семилетнего возраста вплоть до первого выезда в свет наполняло мою жизнь, - обязан я тем, что так легко, если верить вам, умею выражать свои идеи и идти вперед по обширному полю человеческих знаний? Не одиночество ли, на которое я был обречен, не привычка ли подавлять свои чувства и жить внутреннею жизнью наделили меня уменьем сравнивать и размышлять?"

... чтобы жить, я готов был рискнуть самой жизнью.