Четыре блондинки

И почему это все думают, будто их дерьмовые проблемы более важны, чем ее собственные? Хотелось бы, чтобы хоть кто-то осознал всю важность ее собственных дерьмовых проблем. Хоть когда-нибудь!

Она ненавидит Таннера, но, стоит ей оказаться с ним рядом, она ничего не может с собой поделать. Она тут же начинает его обожать.

Таннеру наплевать на то, что думает Винни. (Наверняка он считает ее занудой. Так же о ней начинает думать и Джеймс. Ему хочется, чтобы Винни вытворила что-нибудь интересное, например, убралась восвояси. Тогда, может, он снова ее полюбит.

Иногда ей в голову приходит мысль, что следовало бы придумать тест на глупость, пока ребенок находится в утробе матери, а выявленных тупиц просто абортировать. Она понимает, что против такой идеи тут же последуют контраргументы вроде: «А кто будет определять, кто есть тупица?» И на это у Винни есть ответ. Она сама. Она с радостью возьмет на себя эту роль.

Он не возражал бы, окажись она дурой. (И сейчас он иногда именно этого и желает. Полной дурой.)

– Что ж, рад за тебя.
– Ты даже не можешь за меня немного порадоваться?

В прошлом году двух подобных девиц уличили в плагиате. Одна из них украла два параграфа из статьи Винни, которую та написала тремя годами ранее. Когда Винни читала материал этой девицы, ей стало дурно. (У нее возникло ощущение, будто ее изнасиловали. Причем изнасиловала женщина. У нее в голове не укладывалось, как эта женщина могла сотворить с ней такое. Винни казалось, все женщины должны быть заодно.)

Среди нынешних молодых женщин милых девочек не найдешь (и им на это наплевать). Они одеваются в черное и выставляют напоказ свои (тяжелые, иногда слегка обвислые) груди. Они носят короткие юбки. И платья, напоминающие нижнее белье. Любят татуировки. И пирсинг. Живут они в Нижнем Манхэттене в маленьких грязных квартирках, много занимаются сексом, а на другой день обсуждают это друг с другом. Никто им и слова сказать не может поперек. Все боятся обвинений в притеснении по половому признаку.

Джеймсу было четыре года, и он потерялся, когда его мать делала покупки в «Блумингдейле». И пока он искал ее, забрел в отдел женского белья. Со всех сторон его окружали стойки, и над его головой свисали грозди заостренных бра и трусиков. Все это напоминало лес, и он бродил, совершая круг за кругом, и надеялся увидеть мать за очередной чащобой лайкры

Джеймс понимает, в чем кроется его проблема. В его способности писать. Его творческий заряд угасал примерно такими же темпами, как и его эрекция.

– Вот, собственно, и все, что осталось для таких, как мы. Деградация. Только так мы и можем что-то чувствовать.

– У тебя есть тайные пороки? Ты похожа на девушку с тайными пороками.

– И это можно купить. – Я указываю на его грудь.
– О, мужчинам нет дела до того, настоящие эти штуки или силиконовые, уж если они у вас есть. А если нет, можно пойти и купить, иначе удачи не видать. Но это, – говорит он, снова постукивая по своей голове, – ты не купишь. Это либо есть, либо нет.

Я получила его, а она – нет. Я победила, потому что была умнее ее. Я вела совсем другую игру. Была неуловимой. Загадочной. В то время как она изображала жертву. Ему это наскучило.

Физические упражнения. Это ключ к жизни.

Она кинозвезда. А кинозвезда не может быть отвергнутой.

Поднимаюсь по лестнице, у меня рябит в глазах от вспышки безжалостного белого света. А я и забыла, какой яркий свет на юге Франции – он слепит, и всегда надо надевать солнечные очки, впрочем, даже тогда его слишком много.

Шлюхи сейчас процветают. Все им завидуют. Женщинам не хочется самим платить за вещицы от Кристиана Лакруа – не хочется и не приходится.

Я посмотрела на нее, прищурившись. Потом вынула туфли из коробки.
– Потрудитесь обуть их мне, – приказала она.
– Простите, – возразила я, – но мы в Америке. Здесь не обращаются с людьми как со слугами.