Жизнь идет своим чередом. Она не останавливается из-за нас. Она даже не задерживается, чтобы принести свои извинения. Но больше всего меня испугало — и сейчас пугает — то, какие мы на самом деле маленькие, ничтожные и незначительные. В огромном мироздании мы не значим ровным счетом ничего. Если повезет, вам посвятят трогательный некролог и горстка людей приостановится на мгновение, чтобы вспомнить о вас. Но в конце концов они просто пойдут дальше и будут идти, заставляя себя забыть о вас, пока память эта не потускнеет. Ей достаточно поблекнуть совсем немного, чтобы, когда люди вновь вспомнят о вас, эти воспоминания не были острыми и болезненными. И совсем забыть вас станет еще легче.

Последний раз она молилась летом, перед поступлением в колледж. У её двоюродной сестры Синди был сын, совсем ещё малыш, страдавший врождённым пороком сердца. Маленький Билли прожил шесть месяцев в инкубаторе и подвергся всем возможным манипуляциям и процедурам, включая установку электронного стимулятора сердца. Компания-производитель изготовила его на заказ, чтобы устройство смогло поместиться в крошечной груди Билли. Был объявлен сбор средств, в церквях молились за выздоровление Билли, но в конце концов Господь сказал: «Мне очень жаль, но Билли должен уйти». Всё это было частью Божественного плана, как уверял священник.
Дерьмо собачье.
Какую роль мог играть младенец в таинственном Божественном плане Господа? Зачем тогда вообще следовало разрешать Билли появиться на свет? Для чего любящему Господу понадобилось подвергать малыша таким мукам? И почему же тогда заботливый Господь оказался глух к мольбам тысяч евреев, умиравших в концентрационных лагерях? Тех евреев, которых строем загоняли в печи крематориев и убивали выстрелами в затылок, когда они стояли у разверстого края братской могилы? Как это вписывалось в Божественный план Отца нашего небесного?

Дарби испытала лёгкий укол классовой ненависти — не потому, что Эмма Гейл родилась в богатой семье, а потому, что девушке не нужно было работать, чтобы добиться чего-то в этой жизни. Дарби не питала особой симпатии к хорошенькой молодой женщине, которая тратила жизнь на развлечения, походы по магазинам и отдых на лучших курортах Европы или Карибского моря. Эмма проводила лето в Нантакете, выходные дни – в барах с горячительными напитками, потом приходила в себя на яхтах приятелей, а её богатенький папочка оплачивал все счета.

Я всё время думаю о матери. Она умерла, когда мне было восемь. Я помню, как в день её похорон, когда мы наконец остались одни, отец старался приободрить меня и уверить в том, что смерть мамы — часть Божественного плана Господа нашего. Когда я вспоминаю тот день, перед глазами встаёт одна и та же картина: мимо нас катится поток машин, и сидящие в автомобилях люди продолжают жить своей жизнью, едут на работу, к своим семьям, друзьям и знакомым. Жизнь идёт своим чередом. Она не останавливается из-за нас. Она даже не задерживается, чтобы принести свои извинения. Но больше всего меня испугало — и сейчас пугает — то, какие мы на самом деле маленькие, ничтожные и незначительные. В огромном мироздании мы не значим ровным счётом ничего. Если повезёт, вам посвятят трогательный некролог и горстка людей приостановится на мгновение, чтобы вспомнить о вас. Но в конце концов они просто пойдут дальше и будут идти, заставляя себя забыть о вас, пока память эта не потускнеет. Ей достаточно поблекнуть совсем немного, чтобы, когда люди вновь вспомнят о вас, эти воспоминания не были острыми и болезненными. И совсем забыть вас станет ещё легче.

Женщина не ответила. Её лицо ничего не выражало, и Дарби вспомнила свою мать: Шейла точно так же смотрела на гроб с телом мужа, не веря, что это он лежит там мёртвый, в ожидании того момента, когда его опустят в землю. А священник разливался соловьём, рассказывая о Божественном плане, который есть у Господа для каждого из нас. Перед Дарби чередой прошли воспоминания: Шейла заглядывает в платяной шкаф, боясь притронуться к вещам мужа; Шейла бродит по дому через много месяцев после похорон, не понимая, как она сюда попала и что сталось с её жизнью.