Цареградский оборотень

Зарябило вдруг по всему полю - то ветер пронес по травам от реки тени выставленных с галеры весел и аромат ромейского воска, похожий на невольный сон в летний полдень. Глаза княжича ясно блестели, и его тоска была похожа на золотую ромейскую монету, упавшую в полдень на дно реки.

Это - роман-сказка, роман, свитый из метафор и аллегорий, где слова ткутся в такие узоры, что из их густо расположенных стежков иногда тяжело выпутываться как из сетей. Это как мифологизированные и переложенные на древний славянский лад северные сказки, когда-то так изумительно начитанные в мультфильмах Евгением Леоновым. Это -как картины Николая Марци из скифских серий, как лучина на ночном окне, как старый потемневший и отсыревший сруб избы в заброшенной деревне. Автор расскажет нам о тех временах, когда любое действие надо было обезопасить обережным заговором, тяжелые мысли выпадали сажей на тень, и соль погружала людей в землю по колено. Где князья смело брали и отдавали виру, и не менее смело всходили на краду. Где в основание кремника городища надо было положить князя, или хотя бы часть его, дабы берёг и охранял он свой Дым. Где время сжимается и растягивается по необходимости. В лесах северского народа, где живут по гласу Дажьдбожьему и заговорам на удачу, князь-воевода Турова рода третьего сына отправил на 9 лет в ромейский ирий постигать ромейскую мудрость. И только древний жрец Дажьдбога предвидел, что принесёт это решение всем только беду. Вернулся молодой княжич и принёс с собой с берегов Босфора не только новую веру и второго, сидящего в нем уже не язычника, но рассудительного ромея, не только запах ромейского воска и мечты о постройке каменного града, но еще что-то страшное, мёртвое, напугавшее вдруг его многочисленную родню. И все пошло совсем не так, как должно было, а для княжича начался очень длинный день, в который он собрался вернуться в Царьград, а на деле не единожды попал в такие переделки, что чудом жив остался, а многие вокруг него головы сложили. Но все эти потрясения и открыли ему в чем корни его бед и укрепили в решении вернуться на берег Золотого Рога.

Многим позже мысли в славянских головах стали похожими на строчки-нитки в ромейских книгах, и можно стало тянуть их от начала к концу, не торопясь вытягивая буквы и целые слова. Так повелось с той поры, когда прошлись по славянским землям со своими зрячими посохами два солунских брата, два мудреца - Кирилл и Мефодий. По дороге они поймали все полянские и северские мысли, как птиц, в свои мудреные силки, собрали в мешок, а потом сели в затвор, ощипали с добычи пух и стали тянуь из него витую канитель. Все собрались вокруг того затвора посмотреть, что получится у хитрых иноземцев, и чем дольше те терпели свою задумку внутри, тем меньше оставалось терпения снаружи. Зато когда братья-мудрецы, щурясь, как новорожденные кроты, вынесли на свет свою работу, то заворожила та канитель все племена, и племена, растащив ее по всем землям, пустили в свой обиход. Но в ту давнюю пору, когда княжич Стимар и слободской воин Брога стояли на краю выгоревшего Лога, северские мысли еще походили на разноцветных птиц, крылья которых расписаны перьями-буквицами. Взмахнет птица крыльями и пролетит стремглав, а за ней - другая. Так изначально мыслили и северские, и все прочие славянские племена.

Так и Автор плетет свою мифологию древних славян словно взмахами птичьих крыл, словно узлы обережных поясов, затягивая, не скоро, подробно, с чувством, так, что читать быстро у меня не получалось, пласты его сказаний наслаивались друг на друга и начинали "давить" на меня. Приходилось дозировать текст. Но это не испортило впечатления от работы, и я с удовольствием прочитаю вторую книгу, если Сергей Смирнов подарит ее своим читателям. Николай Марци "Всадник и дух местности"

В начале нам дают точную дату, тот золотой гвоздик, вбитый в центр, от которого можно разматывать историю: “Утро осеннего равноденствия года семьсот сорок девятого от Рождества Христова”. Однако вскоре мы понимаем, что точка эта - последняя, идти надо бы к ней, но приходится поступать наоборот, прослеживать тайные лесные тропы и слова, сказанные на чужом языке, чтобы понять, когда же все началось на самом деле.

У северского князя Хорога было три сына. Самого младшего, Стимара, он пообещал отдать ромеям, чтобы сын принял крещение, выучился их наукам, вернулся домой, и объединил под собой все роды, став князем, какого еще не бывало. Юный Стимар возвращается, мечтая о встрече с отцом и старшим братом, о том, как научит своих строить каменные грады, но на радостной встрече весь род вместо человека видит перед собой - волкодлака. Начинается странствие княжича по родным землям и воспоминаниям, попытки понять, кто наложил на него это проклятие.

Точное летоисчисление здесь - привилегия Византии, на родовых землях Стимара еще стоят годы Бусовы, время Трояново. Здесь можно носить свое имя с собой, как меч, за день посеять пшеницу, собрать, обмолоть, и испечь из нее хлеб. Потерять свою душу с неосторожным взглядом и задержать или поторопить день по своей воле. География проста: вот Дикое Поле, где носятся вражеские племена и бродники, вот земной ирий - Константинополь, вот земли славянских племен: вятичи, радимичи, северцы, и много кто еще. Стимар пробирается через ожившие поговорки, обрывки древних историй, в которых есть и Гомер, и Ветхий Завет. Он идет по смешному - где врага действительно можно закидать шапками, - и страшному - где тебя легко похоронят заживо, - пространству.

Стимар, хоть и растерян, напуган, двигается посреди всего этого как трикстер. Он легко врет другим, необученным ромейской хитрости, но делает это не для злых дел. Он - ни северский, ни ромейский, сначала по решению старших, потом - по собственному. И эта черта в конце концов дает ему силы решить загадку.

В конце книги стоит оптимистичное “Конец первой части”, но боюсь продолжения мы уже вряд ли дождемся, или это изначально была такая литературная шутка. А жаль.