The Things They Carried

Никто не умирает, пока есть память о близких, друзьях, любви

Человеческая жизнь едина, как лезвие конька, выводящее петли на льду: мальчик, двадцатитрёхлетний сержант пехоты, писатель средних лет, знакомый с горем и виной.

Но в рассказе, который по-своему тоже сновидение, мертвецы иногда улыбаются, поднимаются и возвращаются в мир живых.

Это ничья вина, – вздохнул он. – И всех сразу.

Оставшиеся порой переживали больше ушедшего. Воображение обладает убийственной силой.

То, что они несли с собой, определялось по большей части необходимостью. К необходимому или почти необходимому относились ножи консервные и складные, «сухой спирт», наручные часы, личный знак, репелленты, жевательная резинка, шоколадные батончики, сигареты, таблетированная соль, пакетики порошкового лимонада, зажигалки, спички, дорожные швейные наборы, военные платежные сертификаты, сухой паек и две или три фляги.

Городок не мог говорить и не хотел слушать.

«Хотелось бы тебе послушать про войну?» — мог бы спросить он.

Но городок бы только моргнул и пожал плечами. Он не имел памяти, а потому не знал вины. Налоги платились, голоса пересчитывались, и правительственные агентства делали свое дело эффективно и вежливо. Это был эффективный и вежливый городок. Он ни черта не знал про военное дерьмо и знать не желал.

Абсолютная истина значения не имеет.

...И такое тоже с тобой делает Вьетнам. Делает тебя сентиментальным. Хочется вдруг связаться с девчонкой вроде Мэри Хопкин. Ты внезапно понимаешь, что смертен, а потому пытаешься цепляться за собственную жизнь, за того мягкого, наивного мальчишку, каким был когда-то, но спустя некоторое время тебе становится грустно, потому что ты доподлинно знаешь, что никогда прежнего себя не вернешь. Просто не сможешь.

В тот вечер он поцеловал ее на прощание у двери общежития. «Вот тогда, — думал он, — надо было быть смелее! Следовало подхватить ее, отнести в ее комнату, привязать к кровати и касаться того левого колена всю ночь напролет. Зря он не рискнул!» Всякий раз, глядя на фотографии, он грезил о том, что еще мог бы предпринять...

Выражение «с полной выкладкой» означало, что взваливаешь на себя все имеющееся снаряжение и еще сколько-то сверху, — так старший лейтенант Джимми Кросс тащил на закорках по джунглям и через болота свою любовь к Марте. «С полной выкладкой» — это не просто рюкзак и боеприпасы, а еще и ноша, которую несешь в себе. К «полной выкладке» относились, например, фотокарточки, которые были практически у всех и каждого.

"Суть в том, - писал он, - что некуда идти. Не просто в этом паршивом городишке. Вообще. В моей жизни. Меня словно убили во Вьетнаме... Сложно описать. В ту ночь, когда прикончили Кайову, я вроде как утонул вместе с ним в нечистотах... Такое чувство, что я все ещё по уши в дерьме".

В один из дней Кайова взялся учить Танцу Дождя Крыса Кайли и Дэйва Дженсена, и вся троица улюлюкала и прыгала босиком, а группка вьетнамских крестьян смотрела на них со смесью интереса и страха. После Крыс спросил:

• Ну и где дождь?

• Земля - штука медленная, но бизон терпелив.

• Ну да, понятно, но дождь-то где?

Порой Тед Лейвендр перебирал с наркотой.

• Как сегодня война? - спрашивал кто-нибудь, и Тед Лейвендр отвечал с мягкой, ошалелой улыбкой:
• Да так, брат, сочная. Вкусная у нас нынче война.

Война определялась выносливостью и силой, умением таскать груз, механической инерцией, она стала разновидностью пустоты, лишенной желаний, ума, совести, надежды, человеческих чувств.

— Послушай меня, — сказал Кайова. — Знаю, тебе сейчас скверно.
Потом он сказал:
— Ладно, может, не знаю.

Истовый баптист Кайова нес иллюстрированный Новый Завет, который подарил ему отец, преподававший в воскресной школе в Оклахома-Сити. Но на крайний случай Кайова нес в себе недоверие своей бабки к белому человеку, а на поясе - охотничий нож деда.