Голый год. Повесть непогашенной луны. Рассказы

Профессор в молчании хлебнул чаю, собравшись сказать что-то очередное

Смертельное манит, манит полая вода к себе, манит земля к себе с высоты, с церковной колокольни, манит под поезд и с поезда.

Ветры иной раз дуют до свиста: но человеку в море нельзя свистать, как вообще не стоит свистать и просвистываться серьезному человеку.

Всегда можно говорить о людях и о человеческой жизни, что они просты, – и никогда нельзя так говорить.

…О жизни человеческой всегда надо говорить, что она проста, и никогда нельзя сказать, что проста человеческая жизнь.

Туда к морю, в каменистую бухту, вела каменистая тропинка, – и этой тропинкой уходили молодые в море, чтобы почти никогда – стариками – не возвращаться назад этой тропинкой, могилы себе сыскивая в морях.

Ветры дуют с моря. Ветры дуют в море.
Всегда можно сказать о людях, что они просты, – и никогда нельзя говорить, что просты люди.

И вот она, Россия, взбаламученная, мутная, ползущая, скачущая, нищая! Надо, надо Россию скрестить с Западом, смешать кровь, должен прийти человек – через двадцать лет!

– Разве мужчины просят? – мужчины берут! Берут свободно и вольно, как разбойники и анархисты! Надо уметь задушить человека и бить женщину. Разве же вы еще верите в какой-то гуманизм и справедливость? – к черту все! пусть вымрут все, кто не умеет бороться! Останутся одни сильные и свободные!..

Мы в эти места при Екатерине пришли и живем как тридцать лет тому жили, и как сто, сами справляемся, своим обыком. Посему нам никаких правлений и не надо, а стало, быть, и воинов. Петербург-с это вроде лишая-с. Смею думать, народ сам лучше проживет без опеки, найдет время и отдохнуть, и размыслить. Скопом народ-с, может, тысячу лет живёт.