Цитаты из книги Калейдоскоп

Умирать, как и жить, можно на тысячу ладов, и, если ты однажды уже умер, что хорошего можно ждать от последней и окончательной смерти?

Что мне делать? Как, чем теперь искупить ужасную, пустую жизнь? Хоть одним добрым делом искупить бы свою подлость, она столько лет во мне копилась, а я не подозревал! Но теперь никого нет рядом, я один, - что можно сделать хорошего, когда ты совсем один?

Забавная это штука - смерть в межпланетном пространстве. Он рубит тебя в куски, точно невидимый злобный мясник.

— Ну? — спросил он. — С вами сейчас будет говорить провинция.

Он поступал подло. Он чувствовал, что это подло, бессмысленно и подло - умирать. Эплгейт сделал ему больно, теперь хочется сделать больно другому. Эплгейт и пустота - оба жестоко ранили его.

Жизнь осталась позади, и, оглядываясь назад, он жалел только об одном: ещё хотелось жить и жить. Неужто перед смертью со всеми так: умираешь, а кажется, будто и не жил? Неужто жизнь так коротка - вздохнуть не успел, а уже все кончено? Или только ему здесь, в пустоте, когда считанные часы остались на то, чтобы все продумать и осмыслить?

Воспоминания и мечты - совсем не одно и то же. Он всегда только мечтал, только хотел всего, чего Леспир добился и о чем теперь вспоминает. Да, так. Мысль эта терзала неторопливо, безжалостно, резала по самому больному месту.

Всего лишь несколько минут назад он давал советы другим, Стимсону; он казался себе самым настоящим храбрецом, а выходит, никакое это не мужество, просто он оцепенел - так бывает от сильного потрясения, от шока. А вот теперь он пытается в короткие оставшиеся минуты втиснуть волнение, которое подавлял в себе всю жизнь.

Леспир жил полной жизнью - и сейчас он совсем другой, а сам он, Холлис, уже долгие годы всё равно что мертвый. Они шли смерти разными дорогами, и если смерть не для всех одинакова, то надо его смерть и смерть Леспира будут совсем разные, точно день и ночь.

"…Ни туз, ни дама, ни валет, Побьём мы гадов, без сомненья,

Четыре сбоку - ваших нет…"

Скорбная попадья, приложившаяся к кресту, густо смочила канареечный рваный рубль слезами и вручила его отцу Сергию, на что тот, вздыая, заметил что-то насчет того, что вот, мол, господь прогневался на нас. Вид при этом у отца Сергия был такой, что он прекрасно знает, почему именно прогневался господь, но только не скажет.

Когда жизнь кончена, она словно яркий фильм, промелькнувший на экране, - все предрассудки, все страсти вспыхнули на миг перед глазами, и не успеешь крикнуть: "Вот был счастливый день, а вот несчастный, вот милое лицо, а вот ненавистное", как пленка уже сгорела дотла и экран погас 

Сколько он себя помнил, никогда в жизни ему не случалось сделать подлость. Он просто не смел. Должно быть, все, что было в нем подлого и низкого, копилось впрок для такого вот часа. "Подлец" - он загнал это слово в самый дальний угол сознания. Слёзы навернулись на глаза, покатились по щекам.

Чёрные глухие шторы закрыли утро, и в кабинете ожила мудрая учёная ночь.

Воспоминания и вожделения не одно и то же. У него лишь мечты о том, что он хотел бы сделать, у Леспера воспоминания о том, что исполнилось и свершилось.

Как жизнь к концу, так и спешишь покаяться.

Совсем нетрудно иметь друзей если разрешаеш людям над собой смеятца

Человечество не может покорить космос, пока не достигнет высшей жизни, без войн, с высокой ответственностью каждого человека за всех своих собратьев.

Раньше меня презирали за невежество и тупость, теперь ненавидят за ум и знания. Господи, да чего им нужно от меня?