В лесной чаще

Абсолютное доверие — как невинность: теряешь только один раз, и я еще не встречал людей, которые сохранили ее в тридцать лет.

По закону археологи должны обращаться в полицию, если найденные ими человеческие останки находятся не глубже девяти футов под землей. Делается это на случай, если какому-нибудь умнику придет в голову замести следы, похоронив жертву в могиле четырнадцатого века, чтобы выдать ее за средневековый труп. Очевидно, тот, кто сумеет закопать тело глубже девяти футов и при этом остаться незамеченным, заслуживает снисхождения за свой энтузиазм.

Люди вообще злы и безжалостны, а что касается жестокости бесстрастного ума, который ловко нащупывает ваши слабые места и легко манипулирует фактами, желая добить и сломать вас до конца, - это, похоже, самая чистая, утонченная и цивилизованная форма варварства.

Иногда ты так близок к человеку, что перестаешь его замечать.

Поруганное детство - слишком острый кусок, чтобы переварить его с помощью иронии.

Современная жизнь в быстром, энергичном и заряженном двойным эспрессо Дублине имеет большое преимущество - любую перемену в настроении можно легко оправдать кофейным голоданием. В эпоху чая подобный номер не прошел бы...

Отсутствие доказательств не равно доказательству отсутствия

Мне всегда нравилось, как одеваются детективы. Это первое, что привлекло в их профессии. Второе — служебный жаргон, профессиональная скороговорка из всяких «улик», «зацепок» и «отпечатков пальцев».

Дети живут в волшебных сказках и страшных мифах, о которых не подозревают их родители.

Жертва - это человек, с которым вы никогда не познакомитесь.

Никто не знает тебя лучше людей, с которыми ты вырос.

Сейчас смерть — это некруто и старомодно. На мой взгляд, нашу эпоху определяет суета: все до абсурда подчинено маркетингу, товарам и брендам, созданным так, чтобы удовлетворить всех. Мы окончательно привыкли, что все вещи делаются ровно такими, какими мы желаем их увидеть, поэтому смерть, неизменная, напрочь лишенная суеты, воспринимается как вопиющее нарушение.

Может, она, как и я, больше любила бы не чудеса, а мелочи и даже неудобства повседневной жизни — ведь они свидетельствуют о том, что ты жив, ты еще здесь.

Я много читал. Так было всегда, но в те два года зарылся в книги с головой и поглощал их с почти сладострастной ненасытностью. Записался в местную библиотеку и брал все, что мог унести, а потом запирался в комнате и читал напролет целую неделю. Мне нравились старые авторы, чем старее, тем лучше - Толстой, По, трагедии эпохи короля Якова, допотопные переводы Лакло, - и когда я наконец выходил на свет божий, щурясь и хлопая ресницами, то еще несколько дней жил в легком и прозрачном ритме книг.

Теперь я знаю, что где-то в мрачных глубинах, там, где решается все, — я так и не вышел из леса.

«Не люблю, когда за столом одни пьют, а другие нет. Разговор становится каким-то нервным.»

Я сознаю, что совершенство складывается из самого серого и обыденного. Мою проблему можно назвать скорее дальнозоркостью: истинную картину я вижу лишь на большом расстоянии, когда уже поздно.

Когда семья отрезает себя от связи с внешним миром, это верный признак неблагополучия.

И в правительство я тоже не верю. Это та же церковь, только на свой лад