Бессильные мира сего

"Я с чем угодно могу смириться. С чем угодно. Пусть они жрут, хапают, пусть награждают друг друга и прославляют, пусть хоть лопнут от почестей. Но - ложь, ложь! Ведь в каждом же слове - ложь, в каждой газете - ложь, включаешь телек - ложь, открываешь любую книжку - ложь. Ложь, одна только ложь, голая ложь, и ничего, кроме лжи!.. Нет уж, голубчики мои, голубочки!
Первое, что надо сделать в этом нужнике - объявить свободу информации. Все заглушки, все затычки, все забитые отдушины - настежь!.. Все знаю, и без вас: пять лет у нас все это дерьмо будет утекать через стоки, и еще пять лет мы должны будем чистить все, и драить, и отдирать, а потом пятнадцать лет еще учиться в унитаз гадить, в унитаз, совковое твое рыло, в унитаз, а не рядом... Но первое - отдушину, окна распахнуть, от вони этой хоть чуточку самую продохнуть - без ЭТОГО ничего не будет! И никогда!.."

Ты все еще ТАМ, мой Стак. Ты все еще проживаешь «в той стране, о которой не загрезишь и во сне». Нет этой страны, и никогда не было. «Но всегда, и в радости, и в горе, лишь тихонечко прикрой глаза: в неспокойном, дальнем, синем море бригантина поднимает паруса…» Флибустьеры были обыкновенные уголовники, мой Стак, морская шпана, кровавая и подлая. А автор этих строчек умер самой обыкновенной страшной смертью — он был убит на войне… Ты все воображаешь, что есть где-то Рай, мой Стак, а где-то — Ад. Они не ГДЕ-ТО, они здесь, вокруг нас, и они всегда сосуществуют: мучители живут в Раю, а мученики — в Аду, и Страшный Суд давно уж состоялся, а мы этого не и заметили за хлопотами о Будущем…

Они были готовы пострадать, принять муку ради облегчения совести своей, но — во имя пользы дела, а не во имя гордой фразы или красивого жеста. Они не были совсем лишены понятия о чести, но это понятие было для них, все-таки, вторично: двадцатый век вылепил их и выкормил, а девятнадцатый лишь слегка задел их души золотым крылом своей литературы и судьбами своих героев. Бытие мощно определяло их сознание. Дело! Дело — прежде всего. В сущности, они по воспитанию своему и в самой своей основе были — большевики. Комиссары в пыльных шлемах. Рыцари святого дела. Они только перестали понимать — какого именно.

До сих пор он казался себе неким ампутированным обрубком, корявым инвалидом, у которого безжалостно и внезапно откромсали, оторвали, повыдергивали большие куски тела, души, сердца, мозга – всего того, что попадало под нож и под клещи. Он валялся, кровоточа и задыхаясь, под ногами и взглядами и все тщился, мучаясь и корчась, заползти в какую-нибудь нору потемнее и потеснее… И тут вдруг ему открылось, что на самом деле он – один. Он до такой степени один, что его уже как бы и нет в этом мире. […] Ему сделалось страшно, и он понял, что жизнь возвращается. Это не обрадовало его и не огорчило, он просто принял это к сведению: жизнь все-таки возвращается опять. Она всегда возвращается, если не приняты специальные меры.

...Боже мой, подумал Богдан. Как же я все это любил раньше! Совсем
недавно ведь, и пятилетки даже еще не прошло. Этот веселый общий гам,
дым сигарет, звякание приборов у накрываемого стола, и запах гренок с
луком и сыром, которые уже запекает в духовке Маришка, и предсмертное
пшиканье откупориваемого пива, и толкотню по всей гостиной ("Извини,
брат". -- "Ничего страшного, брат, топчи меня и дальше такого-сякого...")
-- весь этот милый гармидер, всю эту раблезианскую, почти даже олимпий-
скую атмосферу предвкушения божественной Жрачки Духа и Тела... Ничего
теперь не осталось, кроме раздражения, и желания уйти, похожего на
тягучую ишиасную боль, и стыдной мысли: ладно, пусть, еще два, ну -- три
часа, и все это кончится, и можно будет отправиться домой...