Искра жизни

Он был влюблен в дочь советника Ландгерихта и писал ей красивые, немножко романтичные письма.

В сутках вон сколько часов, а смерти порой достаточно и пары секунд.

Борьба за корочку хлеба стала важней всего на свете, а вместе с этим пришло и познание, что ненависть и память способны разрушать и без того надломленную психику точно так же, как и боль.

— Тогда кто же? Кем- то ты должен быть?
— Остаток человека. Если тебя это устроит.

— Месть, — задумчиво произнес Агасфер немного погодя. — Это сколько же понадобится мести! Одна месть потянет за собой другую, а толку что?

— А за что выступали вы?
— За то, что звучит ужасно напыщенно и смешно. За человечность, терпимость и право каждого на собственное мнение. Чудно, правда?

А откуда им взяться, слезам? За столько лет все выгорело, выкипело, иссохло. Лишь изредка безмолвная надсада, умаление чего-то, что и прежде казалось ничтожным, — вот и все, чем обнаруживала себя душа, давая знать, что она еще способна на утраты. Это как столбик термометра, давно застывший на точке замерзания всех чувств, а о том, что стужа еще злей, узнаешь только по отпадению омертвелых конечностей — пальца, ступни, и все это уже почти без боли.

В бараке, сопя и чавкая, обжиралась смерть. 

Бройер несколько раз ударил тупой стороной молотка. Люббе медленно повалился на пол. Это было знаком доброго отношения к Люббе, что он не стал бить острой стороной молотка.

А у меня больше никого не осталось, – проговорила Рут. – Я своими глазами видела, как их тащили в газовые камеры.

Такие уж мы, мои дорогие, — подумал он взволнованно. — В нашем сердце есть место для всего. Железная дисциплина, если того требует историческая необходимость, и глубочайшая душевность. Фюрер с его любовью к детям; Геринг, обожающий животных

Говорить всегда было легко, но потом это кому-то приходилось выполнять.

— Когда-то, Бухер, он был совсем не такой, — сказал он спокойно. — Но его уничтожили. От того, кем он был, ничего не осталось. Теперь это другой человек, склеили из лоскутов и клочков. Причем лоскуты были рваные. Я сам видел.

Регистрация шла своим чередом. Еще два часа спустя уже семеро лежали замертво и свыше пятидесяти в беспамятстве. После шести вечера дело пошло быстрей: уже двенадцать мертвых и больше восьмидесяти без сознания. В семь лежало уже сто двадцать, а сколько из них мертвых, определить было затруднительно: те, что без сознания, лежали почти так же неподвижно, как и мертвые.

Хотелось уползти, забиться головой в угол, зарыться в землю, лишь бы спастись, хотелось вырвать из груди сердце, спрятать его, не важно куда, лишь бы стучало...

Больше адвокату и не требовалось – у него был только один глаз. Второй – в качестве гонорара за процесс – ему в тридцать третьем выжгли сигаретой.

Зато уж отрабатывать его пришлось на полную катушку – инженеры и десятники с фабрики погоняли арестантов как последних рабов. Это были штатские, но иные из них оказались немногим лучше эсэсовцев.

Перед нами никто не будет падать на колени, когда мы отсюда выйдем, – сказал он. – Все вот это будут отрицать и постараются забыть. И нас тоже. И многие из нас тоже захотят все забыть.

Карел сунул хлеб в рот. Он никого не хотел обидеть - просто спросил, как спрашивает любой ребёнок, когда взрослые уезжаю. Но он вырос в концлагере и знал о путешествиях только по одному маошруту