Искра жизни

Что остаётся у людей, захлебывающихся в огненном водовороте войны?

Что остаётся у людей, у которых отняли надежду, любовь - и, по сути, даже саму жизнь?

Что остаётся у людей, у которых не осталось просто ничего? Всего-то - искра жизни. Слабая, но - негасимая. Искра жизни, что даёт людям силу улыбаться на пороге смерти. Искра света - в кромешной тьме.

Лагерная жизнь - как каток: она подминает всякое "я", утрамбовывая его в плотную людскую массу.

Надежда на освобождение сама по себе казалась столь невероятной, что ещё дальше, за эту надежду никто и не заглядывал. А теперь освобождение вдруг пришло, но за ним открывались не райские кущи с чудесами, счастливыми встречами и волшебством обретения былой любви и прежних, безбедных лет; нет, за ним тянулся мусорный шлейф одиночества, горьких воспоминаний, неприкаянности, а впереди раскинулась пустыня, на краю которой, возможно, брезжила полоска надежды.

Их омывало волшебное тепло, то было чувство поистине животного счастья. Счастья второго рождения. Это была новая жизнь, возродившаяся проснувшаяся в замёрзшей крови и иссушенных клетках. В этом было что-то растительное: жидкое солнце омывало и будило к жизни зачатки и ростки, казалось, погубленные навсегда. Вместе с коркой грязи на коже отпадала и короста грязи с души. Они ощущали уют и покой в простейшей их форме - в тепле. Как пещерные люди у своего первого костра.

Удивительно, как мгновенно слетает решимость с лица, стоит только снять мундир! Какая-то рыхлость появляется, дряблость. И чувствуешь себя соответственно.

Они больше не одни. Это был первый видимый знак свободы. Они больше не распоследняя мразь на земле. Несмотря на опасность, к ним, вон, даже послали самолёт, чтобы они знали, видели: о них помнят, к ним придут. Нет, они больше не мразь, униженные и оплеванные, презренее червей, они снова были людьми - для тех, других людей, которых они даже не знают.

А двенадцать лет срока в концлагере - кто знает, сколько это окажется потом? Хватит ли ему сил? Или он рухнет, едва выйдя на свободу, как трухлявое дерево, что в безветрие выглядит совершенно здоровым, но в первую же грозу валится как подкошенное? Ибо эта лагерная жизнь всё же была безветрием - нескончаемым, жутким, одиноким, адским, - но безветрием. Почти ни единого звука из большого мира, с воли, не доносилось сюда. Что-то станется с ними теперь, когда сорвут колючую проволоку?

Когда они убили первого еврея и не отдали убийцу под суд, они преступили закон жизни. Они смеялись. Они говорили: что такое парочка жидов по сравнению с великой Германией? Они отводили глаза. За это их сейчас карает Бог. Жизнь есть жизнь. Даже самая никчёмная.

Они сидели, тесно прижавшись друг к дружке, как стая зверей в зимнюю стужу. Они давали друг другу даже не тепло, скорей волю к жизни. И это было куда важнее тепла.

Смертью можно заразиться, и им почему-то казалось, что во сне они перед этой заразой особенно беззащитны.

Будем питаться надеждой, если больше нечем. Давайте жрать все надежды, какие только есть! Будем питаться огнём артиллерии! Нам надо выстоять! И мы выстоим!

Он изведал в своей жизни много разных страхов, он знал серый, улитковый страх бесконечного лагерного срока, знал острый, рвущий кишки страх перед пыткой, знал и затаенную, шмыгливую опаску перед безднами собственного отчаяния, он знал все морды и все гримасы страха и перед каждой выстоял, он их изведал, но он знал и ещё одну, самую последнюю, самую свирепую, ту, что скалилась на него сейчас: то был из страхов страх, великий страх смерти.

Сигарета. Угощение палача. Последняя радость смертника.

Как странно: совсем недавно он ещё мог кого-то спасти, а сейчас сам угодил туда, откуда даже руки не протянешь.

Но день жизни - это день жизни, за один день мало ли что может случиться.

Нет смысла рисковать жизнями десятков людей только ради того, чтобы кто-то один просуществовал на двое-трое суток дольше. Таков неписаный и беспощадный закон зоны. Закон, благодаря которому они до сих пор выжили.

Беженцы! Немецкие беженцы! Это казалось неслыханным, но это было так: годами они побеждали в Европе всех и вся, годами люди в страхе уходили от их наступающих армий, а теперь вот сами они, в собственной стране, вынуждены спасаться бегством.

Кто стоит под ураганным огнём, должен позаботиться о надёжном укрытии.

Думать было почти так же трудно, как бегать. Обычно голод и слабость не позволяли ни того ни другого. Но порой случались вдруг минуты странной лёгкости, когда всё казалось удивительно прозрачным, пока мир снова не окутывала дрожащая дымка усталости.

Извращенцы готовы ради своей страсти на куда большие жертвы, чем обычные люди.