Цитаты из книги Читать не надо!

Лишь женщины и книги сжигались на кострах инквизиции. Принадлежность мужчин к историческому пеплу статистически ничтожна.

Став писательницей, я имею мало шансов стать когданибудь футболисткой, но каждый футболист без труда может внедриться в поле моей деятельности — в литературу.

новообращенные сторонники, как известно, самые ревностные

Резюме: если бы Стивен Кинг жил в сталинской России, он, несомненно, сделался бы лауреатом Сталинской премии.

Реклама на обложке теперь важнее, чем сама книга, фотография автора с обложки важнее, чем содержание книги, «мелькание» автора на страницах крупнотиражных газет и на телевидении важнее, чем то, что им написано.

Новоиспеченные государства «отмывают» и грязные деньги, и грязные тайны.

Миром литературного рынка правят производители книг. Но делать книги отнюдь не означает делать литературу.

Эмиграция — жизненный выбор, а не спектакль и не игра. Эмигранта от туриста или самопреображенца отличает пока еще бесповоротность изгнания.

Сжечь книгу можно разными способами. (Рей Бредбери)

Контакт с литературным агентом — явление абстрактное.

Писатель, решающий писать о будущем, сознательно рискует однажды показаться нелепым; даже более нелепым, чем обычно. Пророчествовать — неблагодарное занятие. Даже если его предсказания сбудутся, удовлетворение это принесет автору минимальное, поскольку к тому времени его уже не будет в живых, или же он навеки канет в бескрайнее пустословие. Чаще всего происходит и то и другое.

В наши дни быть интеллектуалом — значит прежде всего быть приспособленцем, подлаживаться под правила рынка.

Избрав эмиграцию, писатель избирает одиночество.

Вдруг оказалось,что мы живем в таком веке,когда каждый имеет право голоса,но никто никого не слушает.

Единственный приемлемый эстетический выбор, оставшийся людям с хорошим вкусом, - это молчание.

Делать книги отнюдь не означает делать литературу.

Во времена, когда книг пишется, издаётся и читается больше, чем когда-либо, писатель и читатель - самые одинокие, наиболее подверженные нападкам человеческие разновидности.

И тут мою грусть взорвал внутренний протест. Он возник из внезапного острого ощущения времени, в котором я живу. От мысли, что все в этом мире сделались писателями, что литература уже больше не та горная вершина, к которой я стремилась долгие годы, движимая романтическим убеждением, будто она подвластна упорным и посвященным и потому лишь писатели-скалолазы заслуживают права писать