Собрание сочинений. Том 7. 62. Модель для сборки

Если бы я писал такую книгу, стандартные формы поведения (включая самые необычные, позволим себе и такую роскошь) невозможно было бы объяснить при помощи обычного психологического инструментария. Действующие лица выглядели бы больными или попросту идиотами. Дело не в том, что они оказались бы неспособными к обычным challenge and response: любви, ревности, состраданию со всеми вытекающими из этого последствиями, а просто в них то, что homo sapiens хранит в сублиминальной области, с трудом пробивало бы себе путь, как если бы третий глаз стал напряженно смотреть из-под лобовой кости. Хулио Кортасар, "Игра в классики", глава 62

Хулио Кортасар любит странных героев (предпочитаю это определение более резким "больные" и "идиоты"), он собирает их по одному, сводит в компанию, "зону" - одиночество к одиночеству, а потом рассеивает по Европе, заставляя читателя кидаться из одной головы в другую, от одного потока сознания к следующему. При этом все они - одно лицо, все они (Элен, дикари, Марраст, даже улитка Освальд) - Кортасар, хотя самый явный - это Хуан, конечно, переводчик, мотающийся между ЮНЕСКО и Женевскими конференциями, ах, как близко.

Более точное название невозможно - это не роман, это действительно модель для сборки. Гибкая, нелинейная структура во всем - от сюжета (что в общем не сложно и уже не удивляет) до самого повествования (то, что начинается, как описание автором номера в Лондонской гостинице и парочки героев, терзающихся тем, что случилось у красных домов, перерастает в мою тоску от того, что ничего нельзя исправить, что мы были так счастливы, пока не, а теперь Марраст бродит по номеру, поглядывая на меня, и рассказывает про музей и анонимных невротиков, лишь бы заполнить паузу, а мне остается только рисовать пятьдесят второго гномика), благодаря чему роман хочется прочитать на одном дыхании, не отрываясь и все время ускоряя темп. Гибкость самой реальности - где пролегает грань, отделяющая настоящую Вену/Париж/Лондон от неведомого города, где пролегает грань между переездом из отеля в отель и ночным блужданием вслед за графиней Мартой? Ведь этой дивной компании даже сны снятся общие, одни на двоих/троих/и так далее. Не зря же в начале сам Кортасар уточняет:"география, расположение станций метро, свобода, психология, куклы и время явно перестают быть тем, чем они были". Я бы даже не назвала это магическим реализмом - здесь нужно придумывать какой-то совершенно другой термин, потому что магии нет, если только не рассматривать магию слов, магию эмоций, магию человеческого сознания. Гибкость происходящего, которое, как ветка ивы, гнется в обе стороны (можно объяснить так, а можно этак) и оставляет тьму вопросов.

Вообще, у поклонников и представителей магического реализма часто проглядывается один, с моей точки зрения, недостаток - они воспринимают происходящее предельно серьезно, драматично, чего совершенно нет здесь. Это не просто ирреальность, не просто абсурд, но еще и удивительная кривобокая ирония, усмешка, несколько раз искаженная зеркалами в комнате смеха. Ситуация с анонимными невротиками и картиной - это же феерия от начала до конца. Хотя не сомневаюсь, что какая-нибудь сколопендра назовет ее глупой. Ну так, а чего вы хотели от "больных" и "идиотов"?..

-- Мне приснился только этот, - сказал Оливейра. Но сон еще не самое страшное. Самое страшное то, что называется пробуждением………. А тебе не кажится, что на самом деле я сплю как раз сейчас и вижу сон. -- Стобой не бывало, чтобы ты проснулся с четким ощущением, что в этот самый момент и начинается невероятное заблуждение? --Именно в таком заблуждении, - сказал Этьен, - я пишу замечательные картины, и мне безразлично, кто я – бабочка или Ру-Мунчу. «Игра в классики» Х.Кортасар Впечатляющий роман от Хулио, мне и моему соседу он пришел по вкусу, мы много часов провели вместе, втроем, я, мой сосед, и Хулио, гуляя по набережной с высокими бордюрами, мы говорили только о нем. Город принял нас, а мы приняли его, и, вот роман поставлен на полку, а мысли остались в комнате отеля, где бродит с фонарем фрау Марта, и, на полу лежит разбитая кукла Окса. О чем, спросите вы этот уникальный роман? Но, увы я не смогу дать четкий ответ на этот вопрос, да и нет смысла искать его, там, где его нет. В романе нет логических связей, есть только особенности: луковичное растение «Безвременник» (Hermodactylis tuberoses), которое держит в руках изображенный на полотне доктор Лайсонс, возле которого идут столпотворения анонимных невротиков, он весь пропитан абсурдом, в нем нет времени, границ и пространства, он как бы есть, и, его нет. Читая роман без всякого намерения, включаешься в глубинные процессы мысли самого автора и наоборот, и таким образом возникают цепные реакции расщепления и преобразования картины в целом. Это и натолкнуло Кортасара на создание, даже можно сказать, на продолжение, начатое в «классиках»: «Задумывая книгу в виде разрозненных записей, я пришёл к тому что: «химия, электромагнетизм, таинственные потоки живой материи – все это, как ни странно, вызывает в памяти понятие маны: таким образом, за пределами социального поведения можно было бы предположить взаимодействия иной природы, подобное взаимодействию бильярдных шаров, которыми кто-то играет, драма без Эдипа, без Федры, драма безличная, поскольку сознание и страсти персонажей оказываются вовлеченными лишь a posteriori. Как если бы сублиминальные слои сами завязывали и развязывали клубок отношений между участниками драмы» Это и есть тот магнит, который из поколения в поколение притягивает читателя к его книгам. Да, Кортасар не прост, многие не смогли осилить его книги, а все, потому что искали в них смысл, а он играл с нами, просто надо принять его правила. «Город не требовал объяснения, он был: он возник однажды во время разговора в «зоне», и, хотя первым принес новости из города мой сосед, вопрос о том, побывал ты или не побывал в городе, стал делом самым обычным для нас всех, кроме Сухого Листика» Джазовый, раскованный и свободный от форм он играет в нескольких тональностях, вот вступает сакс, слаженное взаимодействие дыхания, языка, губ, пальцев рук, что приводит к романтическо-магическому повествованию, труба по праву, хранит душу романа, которой выступает драма, бас придает ему ритм, а драм отбивает звук сердца. Кортасар виртуозный исполнитель и мастер пера, под его музыку слов происходит сборка формы восприятия, и ты сам становишься частью этой формы или экзистенциального бытия. Сначала я прочитал «Игру в классики» и не смог понять, почему Кортасара относят к жанру «магического реализма», в нем я не увидел ничего магического, а только претенциозные амбиции автора, которые выражались в характере Оливейры. Но когда я прочитал «модель» мне открылась магия его пера, хотя и не все, так как понять такой ум дано не каждому, а может и вовсе не кому, и, я понял одно: его книгами надо жить, дышать, любить и умирать. Разорвать цепи, «до» и «после» тем самым став частью небытия. Увидеть мосты, между брошенным камушком на квадратик игры и дверью в небо, или остаться навсегда «Сухим Листиком» падающим и одиноким. «Бисбис».